Юноша молча стоял перед своей жертвой, какое-то мгновение в его глазах горел огонь, но затем они потухли и стали похожими на два холодным уголька. Рука, державшая меч, безвольно опустилась. Окружавшая место драки толпа заговорила, словно в один голос, будто перед ними разыгралось цирковое представление.
– Скорее, Линан! Нам надо идти. Здесь могут оказаться и другие!
Очнувшись от того, что его назвали настоящим именем, Линан взглянул на Камаля.
– Это… это вовсе не так, как мне раньше представлялось.
– Поговорим позже! Сейчас нам нужно идти.
Они поспешили прочь. Эйджер, не приходя в сознание, стонал от боли.
– Боюсь, как бы нам не опоздать, – мрачно проговорил Камаль.
– Он будет жить, – с яростью в голосе отозвался Линан.
– Если его призывает Бог, никто не сможет вернуть на землю его дух.
– Он будет жить, – настойчиво повторил Линан. Юноша взглянул на Камаля, в его глазах закипали слезы. – Он знал моего отца.
Глава 2
Сознание то возвращалось на несколько коротких мгновений, то вновь покидало Эйджера, по временам он ощущал терзавшую его боль в боку, потом пропадало все, кроме неясного, но настойчивого сердцебиения. В какой-то миг ему представилось, будто он летит по воздуху, однако он сумел открыть глаз и понять, что Камаль нес его на руках. Эйджеру смутно подумалось, что это уже было, что Камаль уже нес его однажды, однако в следующий миг он ясно вспомнил, что Камаль выносил тогда с поля боя другого их товарища. Мелькнуло туманное воспоминание о том, что тот их товарищ все же умер, и Эйджер подумал, что его должна ждать та же участь, хотя именно в тот миг его слишком мало волновало, останется он в живых или нет. В другое мгновение Эйджер заметил как бы плывшее позади него чье-то молодое лицо, которое внезапно изменилось и стало старше, так что он узнал это лицо, знакомое ему не хуже своего собственного.»Это его дух, – подумал Эйджер. – Он вернулся, чтобы забрать меня с собой». Однако еще мгновение спустя лицо вновь стало юным и совершенно незнакомым.
Боль в боку стала непереносимой, гложущей, и в один из моментов просветления Эйджер понял, что это могло означать только одно, – он был все еще жив и очнулся от бреда. Он даже попытался что-то сказать, однако Камаль велел ему молчать. Вскоре, когда он снова едва не потерял сознание от невозможной боли, его пронесли через какие-то огромные ворота. Камаль выкрикнул несколько отрывистых приказании, и солдаты тотчас же бросились исполнять распоряжения начальника. Эйджер понял, что близился конец путешествия, и заранее знал, что это могло для него означать: вскоре должен появиться какой-нибудь выродок с набором крошечных крючков и режущих инструментов, чтобы начать терзать его тело и извлекать из него то, что доставляло ему такую нестерпимую боль.
Теперь Камаль нес его по каким-то ступеням, и каждое движение начальника стражи заставляло все тело Эйджера содрогаться от спазмов боли, пронзавших его, и, что было совсем уж странно, внезапно зачесалась кожа, закрывавшая его пустую глазницу. Невольно он застонал и почувствовал себя крайне униженным. Он опять попытался что-то сказать, и снова Камаль велел ему заткнуться. Наконец они оказались в самой роскошной комнате из всех, какие Эйджеру когда-либо приходилось видеть. Одна ее стена была полностью закрыта ярким блестящим гобеленом, а напротив в камине пылал огонь. Тут Камаль опустил тело Эйджера на что-то, показавшееся раненому отличным шерстяным матрасом, потому что ощущение полета не исчезло. Он слышал, как разговаривали между собой Камаль и молодой человек, однако почему-то смог разобрать лишь отдельные слова, которые ничего ему не объясняли.
Несмотря на тепло, исходившее от камина, Эйджера трясло, словно от озноба. Он всеми силами пытался унять лихорадку, однако эти попытки ни к чему не привели. Боль в боку стала нечеловеческой, он хотел закричать, но вместо крика из его груди вырвался лишь слабый стон. Он попытался дотронуться до источника боли, однако вместо человеческой кожи его рука коснулась чего-то твердого. Может быть, его трясло так сильно, что Камаль был вынужден пригвоздить его к кровати? Эта мысль развеселила его, и если бы он только мог, он бы рассмеялся. Вскоре Эйджер осознал, что в комнате появился кто-то еще. Он увидел низкорослого бородатого человечка, говорившего что-то монотонным голосом, который примешивался к другим голосам. От Камаля и от юноши этого человечка отличал до странности знакомый запах, и мгновение спустя Эйджер понял, что это был запах обнаженного меча. Сердце горбуна наполнилось тревогой.
»Нет, нет, – подумал он. – Это врач. Я возненавижу этого человека, как пить дать».
Доктор осторожно положил ладонь на лоб Эйджера. Взгляд горбуна встретился со взглядом добрых карих глаз, потом рука доктора скользнула к боку раненого и коснулась предмета, торчавшего из тела. Однако доктор не стал двигать этот предмет, чего так боялся Эйджер, а, напротив, отступил и вновь заговорил со своими собеседниками. Через несколько мгновений он снова подошел к Эйджеру и мягко произнес:
– Сейчас вам придется испытать такую боль, какой никогда прежде испытывать не приходилось.
»Из моей спины торчала та проклятая секира, а уж больнее этого ничего не может быть», – попытался было сказать Эйджер, но вместо слов с его губ сорвались лишь нечленораздельные свистящие звуки.
К нему подошел Камаль. Великан криво улыбнулся горбуну и, взяв его за плечи, крепко прижал его к ложу. Эйджер почувствовал, что молодой человек с такой же силой прижал его колени.
Затем наступила агония. Врач оказался прав. Эйджера пронзила такая боль, какой ему никогда прежде не приходилось испытывать. Он закричал, его тело изогнулось дугой над ложем, и крик повторился. Под ним раскрылась всепоглощающая темнота, и он почувствовал, что падает в бездну.
Доктор Трион вышел из комнаты, сокрушенно качая головой:
– Не знаю, Камаль. Просто не знаю.
– Он спас мне жизнь, – сказал Камалю Линан.
– Он спас жизнь нам обоим, – отозвался Камаль, не отводя взгляда от горбуна. – Вам просто повезло нынешней ночью.
Линан промолчал.
– Вы не должны больше этого делать.
– Чего я не должен делать?
Камаль повернулся к нему.
– Вы знаете, о чем я говорю, – произнес он, и в его голосе послышались гневные нотки.
– Я ухожу из дворца…
– Тайком выскальзываете из дворца, – поправил юношу Камаль.
– … тайком выскальзываю из дворца едва ли не каждую ночь вот уже почти год. Ничего подобного до сих пор не случалось.
– Вам известно, что я долго мирился с этими вашими отлучками, потому что считал вас уже взрослым молодым человеком, которому необходима определенная свобода действий, – однако за последний месяц я не раз просил вас прекратить ваши ночные вылазки.
– Без всяких оснований.
– Без оснований! – возмущенно воскликнул Камаль и с беспокойством взглянул на Эйджера, испытав чувство вины из-за собственного выкрика. – Вы не хуже меня знаете, каковы эти основания.
Тут он схватил Линана за плечи и взглянул ему прямо в глаза.
– Ваша матушка королева при смерти. Ее душа может прожить в ее теле еще неделю, может быть, еще месяц, а может быть, и год, но может случиться и так, что она отлетит от королевы сегодня ночью. В Кендре уже давно неспокойно: стягиваются противоборствующие силы, чтобы начать решающую схватку, и Двадцать Домов – не исключение.
– У Двадцати Домов нет причин для ненависти ко мне, – слабо запротестовал Линан, заведомо зная, что говорит неправду. – Моя мать – Ашарна, королева Кендры. Я один из них.
– А ваш отец был простым человеком, которому удалось стать генералом, и его матерью была невольница из четтов. Так что у Двадцати Домов имеются веские причины для того, чтобы убрать вас с дороги прежде, чем королева умрет.
Линан отвернулся, всем своим видом показывая, что не желает больше слушать. Камаль тяжело вздохнул и наклонился над Эйджером, поправляя его повязки.
– Рана все еще немного кровоточит. Да и огонь скоро потухнет. Я принесу еще дров.
– Надеюсь, что эта рана не станет кровоточить целых два года, подобно его последней страшной ране, – произнес Линан и тотчас же пожалел о сказанном. Ему вовсе не хотелось, чтобы его слова прозвучали так бессердечно. Однако было уже поздно, и Камаль бросил в его сторону свирепый взгляд.
– Будьте столь любезны и присмотрите за ним, пока меня не будет, – мрачно буркнул он и вышел.
Неожиданно разозлившись, Линан попытался вспомнить о своем королевском достоинстве, однако он оставался один в комнате, и не было никого, перед кем он мог бы проявить высокомерие, так что он вынужден был вернуться к реальному положению вещей. Он с горечью подумал о том, что делал на самом деле. Камаль заслуживал лучшего отношения к себе. И кого он в конечном счете хотел надуть? Его королевское достоинство могло по праву сравниться с большой навозной кучей, в отличие от его старших сводных братьев, в жилах которых текла голубая кровь, потому что они были рождены Ашарной от ее первых двух знатных мужей. Камаль был прав, ему не суждено было добиться истинно высокого положения при дворе. Его родная мать, королева, делала все возможное, чтобы уделять ему как можно меньше внимания. Он отдавал себе отчет в том, что именно в ее отношении к нему крылась причина его настойчивого желания узнать как можно больше о своем отце. Линан думал, что кровь его отца бурлила в его венах сильнее, чем кровь матери. Однако генерал Элинд Чизел не был для него даже воспоминанием. Его образ складывался из сказок и анекдотов, из уроков истории и досужих разговоров.»Величайший солдат Кендры», сказал о нем Эйджер.
Тут Линан с признательностью вспомнил о горбуне и испытал неожиданное волнение. Он прислушался к дыханию Эйджера, поверхностному, но ровному, и коснулся ладонью лба раненого, проверяя, не прошла ли лихорадка. В этот миг кто-то вошел в комнату, и Линан обернулся, ожидая увидеть Камаля.
– Быстро ты… – начал он было и остановился, увидев невысокого, хрупкого юношу с копной волос на голове, которые, казалось, не желали подчиняться никаким гребням.
– Олио!
– Добрый вечер, б-б-рат, – произнес Олио, и неуверенно подошел к постели. – Это он?
– Кто – он?