Силвервид-роуд

– Я как встала, сразу увидела, – сказала Патриция. – Ты там зарыл птицу?

Галка летала взад-вперед, наверх, на крышу – вниз, на могилу, укрывая земляной холмик.

– По-моему, она дерет мох из водосточного желоба, – продолжала Патриция. – Скажи спасибо – его не чистили с тех пор, как Терри из дома напротив вызывал кровельщика. Помнишь, какой он выставил счет? Кошелек с рукой оторвал.

Патриция обернулась к мужу в ожидании ответа. Виктор задыхался в молчании, стиснув кулаки.

«Лучше было промолчать, – подумала Патриция. – Опять он взорвется. А мне пора…»

– В общем, я на работу, – поспешно ухватилась она за этот предлог. – Чай в чайнике, хотя, наверно, остыл.

– Да-да, – процедил Виктор.

Он прожигал глазами мелькающую черную тень – вверх-вниз, вверх-вниз. Едва захлопнулась дверь, он вытащил зеленые сапоги. А когда вернулся к окну, галки нигде не было.

Встав над могилой галки, Виктор вдохнул запах земли – она пахла густым какао. Патриция не ошиблась. Землю покрывали клочки бурого мха из желоба на крыше. Каждый клочок шевелился как живой, в нем кишели насекомые, букашки: сверчки, уховертки, мухи, пауки, личинки, слизни. Виктора затошнило. Он занес подошву – растоптать, вмять букашек в землю.

На этот раз она не промахнулась. Слетевшее с серебристой березы копье со свистом пронизало сад. Она выставила когти, атакуя жертву стремительным ударом. Острия когтей пробороздили кожу на голове, оставив след в редких седых волосах.

Стремительная атака застала Виктора врасплох. Потеряв равновесие от удара, он упал ничком, головой в могилу. Из расцарапанного скальпа хлынула кровь, пропитав шевелящуюся землю.

Он с трудом поднялся, отплевываясь от набившейся в рот земли. И закричал в небо, а с подбородка у него свисал, как ниточка слюны, извивающийся червяк. Заслонив голову трясущимися руками, Виктор бросился в дом. Хлопнула задняя дверь. Окна закрыты. Снаружи пушкой ударил гром. Иголочки дождя посыпались вниз, заостряясь до ливня, вминая в землю букашек и кровь.

Наверху, в ванной, дрожал перед зеркалом Виктор. На голове краснели длинные борозды, пропаханные галочьими когтями. На щеки стекали багровые слезы. Виктор дрожащими пальцами ощупал раны. Неровные борозды были горячими, их забила земля и кровь. Склонив голову над раковиной, Виктор втирал в царапины антисептик. Мазь залепляла ранки, от каждого прикосновения изо рта вырывался болезненный вопль.

Когда прошел первый шок, накатили стыд и злоба. Унижение из-за того, что позволил птице напасть. Бешенство, потому что она чувствует себя хозяйкой в его саду.

Запершись в кабинете, Виктор скормил свою ярость Гуглу. «Ловушка на галку… как приманить галку… как убить галку… как съесть галку»

Ловушка? Клетку-ловушку замучаешься сколачивать.

Яд? Авитрол запрещен, нет в продаже.

Пневматическое ружье? Требуется лицензия, и времени много уйдет.

Виктор досадливо почесал в затылке и взвыл, задев раны. Пальцы перепрыгнули с макушки на клавиатуру, боль его подстегивала. Виктор стал гуглить дальше. Нетерпеливый запрос: «Убить птицу».

Ответ он нашел в статье о жестокостях киприотов. И припал к экрану, читая доклад Общества защиты птиц. Браконьеры каждый год лишают жизни миллион перелетных птиц во время миграции. Одни используют сети, другие, чаще, птичий клей. То, что ужасало природозащитников, у Виктора вызывало улыбку. Птичий клей – идеально гнусное средство. Намазать им дерево, и все пролетающие птицы попадутся в ловушку.

Бесчеловечное, незаконное средство и, ухмыльнулся Виктор, вполне доступное. Всего-то и надо – выварить клейкое вещество из ягод омелы и нанести на ветку. Омела целиком ядовита, от листьев до плодов. Даже если галка вырвется из клея, яд ее прикончит.

А лучше всего, что в лесу за Силвервид-роуд омелы полным-полно. Ингредиент прямо у порога.

Виктор выключил компьютер, вышел из кабинета и встал перед окном кухни. Обводил пылающими глазами сад и обдумывал план.

Война – значит война. Победитель только один.

Патриция свернула с Валериан-вэй на Силвервид-роуд. Она проходила отмеченное цветами место аварии, помятый фонарный столб, радужные огни номера 4 – и ничего не видела. Глаза ее шарили по вечернему небу, высматривали кружащую тень. К своему облегчению, она увидела только набрякшие дождем тучи. Может, галка наконец улетела. Может, ее муж заключил перемирие.

Патриция задержалась у дорожки к номеру 31. Когда она уходила утром, Виктор был на грани взрыва. Она эгоистично надеялась, что палец у него еще болит и он принял кодеин, чтобы унять расходившиеся нервы. Хорошо бы он стал тихим и сонным – чтобы им спокойно съесть куриный пирог. Закапавший дождь поторопил ее к дому. Подойдя к парадной двери, Патриция глубоко вздохнула и вставила в скважину ключ.

Она повесила плащ на вешалку в прихожей и босиком прошла в гостиную. Виктор мрачно сидел на диване с твидовой кепкой на голове.

– Ты замерз, Виктор?

– Не особенно.

– Тогда почему ты сидишь дома в кепке?

Виктор снял кепку и склонил голову, показав ей шесть взрезавших кожу царапин.

– На меня напали утром.

Патриция, зажав рот рукой, заахала.

– Где это? Кто? Ты полицию вызывал?

– Нельзя же арестовать птицу, – огрызнулся Виктор.

Теперь ладонь у губ прятала не ужас, а злой смешок.

– Ничего смешного, – сказал Виктор. – Чертова тварь спикировала на меня в саду.

– Ой, Виктор, а ты чего ждал? Перестань мучить птиц. Ты не знал, что галки распознают лица? Она мстит за смерть партнера… – Патриции представились нежные ласки влюбленных на серебристой березе. – Не могу сказать, что виню ее. Будь я галкой, тоже бы мстила.

– Они первые начали, – огрызнулся в ответ Виктор. – Погубили мою малину. И я ее тоже прикончу. Запомни мои слова – прикончу.

Он осторожно насадил кепку на голову.

В ушах у Патриции отдавались слова матери: «Галка села на трубу, поджидай домой беду». Ей не нравилось, в какую сторону уводит Виктора эта маленькая война.

– А не лучше ли тебе выдохнуть и успокоиться? Половины пальца ты уже лишился.

– Ради бога, это мой сад! – рявкнул Виктор. – Я не позволю какой-то чертовой птице мной вертеть. Ты понимаешь, насколько важен для садовода ноябрь? Мне надо посадить бобы, посеять фасоль, зеленый горошек «метеор», слоновый чеснок, ревень… Если не успею, следующим летом ничего не будет.

– На свете существуют магазины, Виктор.

– Это не то.

Патриция вдохнула. После инсульта она привыкла, что спорить с ним без толку – когда он вот такой. Неужели не видит, что сам навлекает на себя беду? Что эта вендетта поглотит его целиком.

– Если оставить птицу в покое, она улетит, – сказала она, выходя. – А твой сад никуда не денется.

Патриция готовила ужин, нарезала морковку у раковины. И поглядывала в кухонное окно. Мелкая морось перешла в ливень. Струи дождя избивали лужайку под басовитые стоны грома. В глубине садика угадывалось движение – скачущая безумная тень.

Патриция высунулась из окна, вгляделась в пелену дождя. Неужели и правда тень – в такой ливень? Или она заразилась паранойей от Виктора?

Сад озарила вспышка молнии. Она выронила нож. Под слепящим светом на могиле приплясывала галка, щелкала клювом, била крыльями. Патриции почудилось, что земля под ней булькает, вздымается ведьмовским варевом.

Она поспешно опустила жалюзи, чтобы не видеть птицы, и подняла со стола нож. Нельзя было хоронить там ее любимого. Галка будет возвращаться на могилу, оплакивать мужа. Пока Патриция нарезала морковь ломтиками толщиной в большой палец, к ней в голову стало закрадываться подозрение.

Пусть даже Виктор и оставит птицу в покое – оставит ли его в покое она?

Вечером в пятницу, за ужином, Виктор, спрятав под кепкой память об унижении, ковырял куриный пирог и гадал, какова на вкус галка.

– Я с утра рано ухожу, – напомнила ему Патриция. – Ты тут сам справишься?

– Да-да.

Виктор слушал ее вполуха, голова была занята птичьим клеем и ядовитой омелой.

– Точно не хочешь съездить в Саффолк? – из вежливости спросила Патриция. Ей нужна была передышка – отдохнуть хоть на выходных, чтоб сохранить здравый рассудок. – Дуглас с Мэри рады будут тебя видеть. Мы сходим на курганы Саттон-Ху, у них там выставлена копия золотого шлема.

– Да-да, – отозвался замученный видением липких черных крыльев Виктор.

Патриции виделась галка, танцующая горестный танец на могиле любимого.

– Пока меня нет, не надо больше воевать с этой птицей, Виктор. Обещаешь?

– Да-да, – сказал Виктор. – Больше не буду. Обещаю.

– И, пока меня нет, раскопай этот несчастный трупик в саду и похорони в лесу. Ручаюсь, галка после этого не вернется.

– Да-да, – сказал Виктор. – Я обязательно схожу в лес.

– Хорошо, – не без облегчения кивнула Патриция. – Я вернусь вечером в воскресенье.

Виктор, вооружившись мешком для мусора и раскладным секатором, запер парадную дверь пустого дома 31. Тихим, безмолвным субботним утром он прошел мимо ряда неоготических домов к ограде в тупике Силвервид-роуд.

Он никогда не любил леса. Лет тридцать назад, когда они только переехали на Силвервид, бывало, он гулял с Патрицией по асфальтированной дорожке, и она под темнеющими сводами листвы крепко сжимала его руку. Там, где дорожка изгибалась подковой, уходя в глубину леса, они всегда поворачивали. Того, что лежало дальше, Патриция опасалась. Сквозь терновник протягивались сплетенные тени, вдоль тропинки, как часовые, стояли в ряд рябины.

Переплетение ветвей становилось все гуще, за ним просвечивало все меньше неба. На дорожке Виктор обернулся – почувствовал, что не один. За ним, бормоча себе под нос, брел сосед из дома номер 17. Как его зовут, Виктор не знал и знать не хотел.

Этот болван вечно окуривал всю округу разожженными в бочках из-под бензина костерками, до поздней ночи отравлял Виктору садик. Хуже того, Виктор подозревал, что он замешан в каком-то культе – трижды видел, как тот грузил в фургон красного идола самого дьявольского вида. Когда сосед прошаркал мимо, почесывая монашескую пролысину на макушке, Виктор спрятал усмешку. Он по горло был сыт ночными кострами, дымившими в его дьявольской мастерской.

«Карлик паршивый», – подумал он.

Понаблюдав, как сосед ковыляет в лес, он приостановился и всмотрелся в просветы между рябинами. В двухстах ярдах от тропы были заросли терновника, и на его ветвях шарами вздувалась омела. Виктор, потрясая секатором, вломился в подлесок.

Терновник был весь в омеле, затянутой облачками спелых белых ягод. Он встряхнул мешок для мусора, расправил и взялся за работу. Лезвия секатора серебристо блестели в полумраке леса. Виктор подсекал омелу у корня, просовывая инструмент в гущу кустов. Колючки терновника кололи его и царапали. Он бранил себя, что забыл перчатки – руки уже покрылись кружевом порезов.

Над головой грянул гром, дождь хлынул сквозь деревья. Мусорный мешок раздулся от ягод и листьев. Виктор через подлесок захрустел обратно к дорожке и почти бегом бросился к дому. Буря с каждым шагом подбиралась все ближе.

Вывалив на кафель шары омелы, Виктор сел за кухонный стол, сорвал одну ягоду и сдавил. Из-под лопнувшей белой кожицы брызнул желтоватый сок. Виктор потер липкие пальцы, представляя себе влипшую в клей галку – жирную черную муху в самодельной паутине.

К тому времени, как он оборвал все ягоды, кухонные часы указывали полдень. Виктор ссыпал ягоды в любимый чугунок Патриции и поставил на плиту. Часами он помешивал густеющий сок, глядя, как ягоды сплавляются в густую желтую смолу. Склоняясь над булькающим варевом, вдыхая смолистый запах, он чувствовал себя ведьмой над котлом. А когда на пробу осторожно попробовал варево пальцем, от него потянулась горячая липкая ниточка.

– Превосходно, – улыбнулся Виктор, выпутывая палец. – Просто лучше некуда.

Когда он тихонько выбрался в сад, гроза уже прошла, но в воздухе висело предчувствие нового дождя. Виктор боязливо осмотрел вечернее небо. В просветы облаков подмигнула полная луна. Его заклятого врага не видно и не слышно.

Виктор решительно пересек лужайку. Подобравшись к березе, поставил котелок с клеем на могилу. Два фонарика он воткнул в землю так, чтобы белые лучи освещали будущую ловушку, а потом повернулся за жердями.

Высоко на березе встрепенулась пробудившаяся тень.

Разметив квадрат вокруг могилы, Виктор вогнал в землю угловую жердь. С тремя следующими управился быстрее. Над землей, стянутая проволокой для парников, встала четырехгранная пирамида.

Если эту галку так тянет на могилу муженька, завтра ей не уйти. Обмазать пирамиду клеем, и первый же взмах крыльев хоть одну жердь да заденет. Виктор почмокал губами, упиваясь воображаемым вкусом жареной галчатины, и повернулся к могилке спиной. Облака набухли, вскипели, выпустили из себя дождевые струйки. Виктор опустился на колени перед чугунком, достал из кармана фартука кисть и обмакнул в клей. Клей намотался на щетину и начал стекать к рукояти.

Виктор выдернул кисть, чтобы провести ею по жерди. Может, причина была в спешке – дождь подгонял. Или он набрал слишком много клея. Или просто клятое невезение. Хмурясь в густеющем сумраке, Виктор плеснул клеем себе на руки. Пальцы опутали липкие паутинные нити – он оттирал их, хлопал ладонями, сдирал, размазывал, и птичий клей спиралью обвивал ему кисти. Пальцы, извиваясь в ядовитом клею, бились разрубленными змеями. Птичий клей медленно подбирался к царапинам, впитывался в ранки.

Ак-ак!

Виктор похолодел. Растопырив склеившиеся ладони, поднял взгляд на серебристую березу. На высокой ветке приплясывала, топорща крылья, маленькая тень.

Он отвлекся на галку, а за спиной у него что-то сдвинулось. Могильная земля под пирамидой шевелилась, поднималась.

Слои почвы вздымались вверх, распираемые изнутри какой-то силой. Черным акульим плавником показался из земли клюв. Следом растрепанная головка. И поблескивающие глазки. И перекрученная, помятая шея. Из рассыпающейся земли полезли черви, скрипнули, расправляясь, черные крылья. Пробужденный танцем любимой, напитавшийся букашками и Викторовой кровью, самец галки восставал из могилы.

Потрескивали кости, клацал клюв, ерошились заостренные жесткие перья, сломанная шея, щелкнув, распрямилась. Блестящие молочно-белые глазки вращались в глазницах. С клюва капала размокшая земля. Птица зыркнула на склонившуюся над чугунком фигуру, узнала обвисшие уши…

Расправив рваные полотнища крыльев, птица визгливо каркнула пробудившейся глоткой. Виктор обернулся на пробивший шум дождя булькающий призыв. Разряд молнии вспышкой фотокамеры осветил убитую им птицу, которая смотрела прямо на него.

При виде каркающего вурдалака у Виктора вырвался вой ужаса. Молочные глаза глядели прямо в его. Виктор окаменел. Галка ринулась в атаку. Черное пятно взметнулось из-под жердей.

Виктор не успел ни пригнуться, ни увернуться. Черные крылья облепили ему лицо душной маской. Виктор откинулся на пятки. Ослепленный царапающимися перьями, со склеенными ладонями, он испустил сдавленный вой. Крылья плотнее охватили лицо, глуша вопли.

Каждый слепой вздох душил его запахами: почвы, гнили, тухлого мяса. Скованный полосами густого клея, Виктор напряг все силы. Рванул ладони, как узник рвет цепи. Липкие нити растянулись, истончились и разом лопнули. Виктор придушенно взревел, чувствуя, как рвется кожа на пальцах.

Он сумел подняться. Ослепленный перистой маской, замотал головой. Он встряхивался, бился, выл, топал ногами под накрывшей голову ожившей черной тряпкой. Задел ногой горшок, и ядовитый клей растекся по газону, превратив каждую травинку в ленту от мух.

Бешеным взмахом изнемогающих рук Виктор смахнул птицу. Она наконец отлепилась от лица, тряпкой упав наземь. Шатаясь, потрясенный Виктор шагнул на траву. Яд проникал под ободранную кожу пальцев, наполнял вены. Как сквозь мутную воду он увидел: убитая им птица снова взлетела.

Высоко на березе следившая за мстителем галка испустила боевой клич.

– Ак-ак, – пропела она. – Ак-ак!

Растопырив когти, расправив крылья, она спикировала вниз. Прорвала струи дождя и ударила с разгона. Когти ее порвали обвисшее ухо, рассекли плоть. Шарахнувшись от хлынувшей крови, галка взлетела на окрасившихся красным крыльях. Мочка уха болталась в ее когтях комком жвачки.

Сапоги скользнули по траве, Виктор опрокинулся навзничь, зажимая ухо. Лужица растекшегося птичьего клея радостно приняла его в себя.

Зрение мерцало, сердце стучало барабаном, во рту стоял землистый, тухлый вкус. Виктор корчился на липкой траве – муха, влипшая в галочью сеть. Клей при каждом движении захватывал его все крепче, спутанные члены наливались водянистой слабостью. Омела горела в крови. Клацанье когтей приблизилось.

Они встретились у Виктора на груди – воссоединившиеся любовники. Склоненная головка, нежно перебирающий перышки клюв. И взлетающий в небо клич.

– Ак-ак, – в один голос пели они. – Ака-ак, ак-как, ак-ак…

Серебряные глаза смотрели в облачное небо, ждали ответа. В лесу что-то зашевелилось, откликаясь их песне. Вдали, высоко над деревьями, собирались, ныряли и виляли по небу темные точки. Они множились, сбивались в стаю – темная туча среди грозовых облаков. Галки повторили свой клич: Ак-ак!

Из кипящих туч им ответил клич черной стаи.

Беспомощный, морской звездой распластанный на траве Виктор застонал. В его венах бился яд. Сердце вздрагивало, замирая.

Любовники танцевали у него на груди, вскинув головки и вскрикивая в небо: Ак-ак. Ак-ак. Ак-ак. Высоко над дождевой крышей открылась вращающаяся черная дыра. Пернатая стая упала на лужайку черной, пронзающей молнией.

Их визгливая черная масса мигом накрыла сад. Обессилевший Виктор оказался в окружении – островком в галочьем море.

Галка, упившись последним поцелуем, взъерошив шейку любимого, взлетела на березу. Ее муж соскочил с груди Виктора в сторону пирамиды. Под жердями он поджал крылья, закрыл молочные глаза, упокоившись наконец на своей могиле.

Галка-самка с высокого насеста оглядела свою стаю. Ей ответили взгляды сотни серебряных глаз – ждали указаний. Дернув хвостом, хлопнув крыльями, она отдала звонкий приказ.

Стая галок, щелкая клювами, заскакала к добыче. Запустив клювы в тело Виктора, они словно окутали его дымом. Тяжелые удары крыльев оторвали стонущего Виктора от травы. С неба донесся последний вопль Виктора – налитого, сочного, созревшего для жатвы. Ее осеннего сокровища.

– Виктор? Виктор, я дома.

Патриция разматывала шарф, прислушиваясь к тишине дома. «Что-то здесь не то, – подумалось ей. – Может, он вышел?»

Она опять позвала мужа по имени и не дождалась ответа. Морща нос от запаха горелой смолы, осторожно заглянула в кухню.

В задумчивой тишине тикали ходики. Стрелки показывали без четверти семь. Патриция нахмурилась на раскатившиеся по полу ягоды омелы. На плите собрались янтарные липкие лужицы. Осторожно попробовав одну пальцем, Патриция тут же приклеилась. Желтая жижа не отпускала палец, липла к коже.

Она, щурясь, оглядела полку. Где ее чугунок? Он уже пропадал один раз, когда Виктор вздумал посадить в нем перец – еле очистила от земли. «Ну, погоди, – подумала Патриция. – Если я найду его в сарае…». Отмыв пальцы под краном, она выглянула в кухонное окно. В глубине сада в вечерней темноте из земли прорывались лучи света.

Полная луна измазала мелом школьную доску неба. Патриция шагнула на лужайку. У задней изгороди, освещенная воткнутыми в землю фонариками, стояла пирамида из четырех коротких жердей. Патриция пошла на свет.

Ее чугунок валялся перевернутым в желтой луже – такой же, хмуро отметила Патриция, как тот клей на плите. Под пирамидой лежал трупик галки, рядом – твидовая кепка.

Растерявшись от этой сцены, ощущая себя как во сне – Патриция пронзительно завизжала. Высоко на серебристой березе шевельнулась бессонная тень. Она беззвучно слетела с ветки и опустилась на пирамиду. Зеленые глаза встретились с серебряными.

Присев на корточки, Патриция улыбнулась странной улыбкой и раскрыла ладонь. Галка спрыгнула на нее. Кротко перебирая коготками, медленно взобралась по руке и примостилась на плечо. Нежный клюв принялся перебирать, ерошить ей волосы.

Покорно склонив голову, Патриция ответила вздохом на проникший в ухо тихий приказ.

– Ак-ак, – крикнула она. – Ак-ак!