– Не думаю.
Мысль Стона делает неожиданный скачок:
– Мои жили почти три месяца. Если сейчас вынести оттуда побольше новых, мы даже при снижении цен проглотим весь ювелирный рынок.
– Не выйдет, – говорю я спокойно.
– Почему?
– Сезам захлопнулся.
– Какой Сезам?
– Вход в гиперпространство у «ведьмина столба» на шоссе.
– Он всегда закрывается и открывается. Зависит от погоды и времени дня.
– Теперь уже не откроется.
– Вы так уверены?
– Я лично пытался пройти сегодня. Не вышло. Вход захлопнулся у меня под носом. Даже столб вывернуло.
– Из земли?
– Нет, в земле. Скрутило, как жгут. Страшная месть леймонтских ведьм, господин Стон.
Молчание в трубке, и новый поворот разговора.
– Вы действительно своевременно разбудили меня, Янг. Надо думать о будущем. Возможно, вам придётся выступить в суде.
– В каком суде? – не понял я.
– Меня могут обвинить в торговле фальшивыми бриллиантами. В мошеннической продаже их за настоящие. Возможны любые осложнения.
– Я скажу правду.
– Интересно, как будет воспринята в суде ваша правда о дырке в пространстве.
– А ваша?
– Я ещё не обдумал план защиты. Когда вы мне понадобитесь, я пришлю своего адвоката.
Разговор поверг меня в убийственное уныние. О суде я действительно не подумал. Я представил себе свой рассказ о гиперпространстве, о живых алмазных структурах, отчёты в газетах о новом Мюнхгаузене и хохот в зале, когда за меня как следует возьмутся прокурор и судья. Перспектива не из приятных, конечно, но ведь рассказать что-то придётся. Не из Южной же Африки Гвоздь вынес свой чемодан и не искусственные бриллианты перебирали мы с Эттой в «бунгало» Чосича. А что расскажет Вернер о своих микросрезах, которые теперь на экспертизу даже представлять неудобно? Микросрезы с пивной бутылки – вот что объявит эксперт, сдерживая улыбку. А улыбаться-то нечему. Роль соучастников грандиозного мошенничества нам с лихвой обеспечена.
В таком состоянии ума меня и застал новый звонок:
– Физик?
– Я, – подтвердил я, уже зная, кто говорит.
– Ты напугал Стона, а Стон – тебя. Но, в общем, не три глаз – слёзы не помогут. Мои камешки тоже сдохли.
– Я же говорил, что они живые.
– Профессор доказал?
– Конечно.
– А что конкретно?
– Не поймёшь.
– Ну всё-таки.
– Хотя бы то, что иная жизнь может возникнуть и на совершенно неизвестной нам материальной основе и в формах, которые мы даже не сможем придумать. Понятно?
– В общем-то да, только говорить об этом не нужно.
– Где?
– На суде. Тебе же Стон сказал, что нас могут обвинить в мошеннической фальсификации драгоценностей.
– Допустим. Только мы с Эттой ничего не фальсифицировали.
– Но способствовали.
– Чем?
– Участвовали в добыче. Унесли десяток камней. По рыночным ценам это не малые деньги.
– Я уже уведомил Стона, что лгать не буду.
– Пожалеешь. В лучшем случае свезут в психиатричку. Подумай. До суда ещё далеко.
Поздно ночью я позвонил Этте. Долго не отвечала, потом что-то лепетала сонным до одури голосом, потом разобралась и рассердилась, что звоню под утро, когда все нормальные люди спят. А когда я рассказал ей о разговоре с Вернером и о своём походе в Неведомое, огорчилась так, что в голосе слышались слёзы. Как это я мог забыть о ней, пойти без неё, даже не посоветоваться, что это по-свински, а не по-товарищески и что рисковать жизнью, не зная, чем всё это может окончиться, как рискнул Нидзевецкий, – безумие и бессмыслица. О том, что мы все уже раз рисковали, она не упоминала, слова вылетали автоматной очередью: как это я мог, как решился и как это было глупо кричать в хрустальное сиянье о мошеннической шайке Гвоздя и Стона. Я всё это выслушал и сказал устало:
– Я тебе не сообщил главного. Меня услышали и поняли.
– Кто?
– Разум.
– Опять ты со своими гипотезами. Даже Вернера не смог убедить.
– Я его уже убедил. Теперь он солидаризируется со мной, формулируя это так: материальная основа сознания вовсе не обязана быть биологической.
– Ну и как тебе ответила эта основа сознания?