Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода
– Это правда: такой приказ был! – сказал Тимур, кивнув историку.
Ободренный этим, Гияс-аддин выпрямился; от воодушевления кровь прилила к его впалым щекам, и голос его зазвучал громче:
«Когда осажденный раджа понял, что сопротивление бесполезно, от ужаса в голове у него закипели мозги, желчь закипела в груди, он сошел с пути своеволия, избрав смирение и слезы средством своего спасения, умоляя Повелителя смыть его грехи со страниц жизни чистой водой милосердия и прощения, зачеркнуть чертою пощады его проступки и провинности.
В пятницу двадцать седьмого сафара раджа Дульчин выехал из крепости, сопровождаемый шейхом Саад-аддином и Аджуданом, прибыл в ставку Убежища Вселенной, удостоился поцеловать ковер Повелителя, преподнес охотничьих соколов и три девятки коней под золотыми седлами. Царевичам и амирам он подарил лошадей. Ему были оказаны царские милости и снисхождения, подарены одежда из золотой парчи, золотой пояс и венец».
– И помирились? – спросил Улугбек.
Тимур покосился на беспокойного внука, но промолчал, а историк, торопливо улыбаясь, не без жеманства подмигнул:
– О, еще нет! Соблаговолите слушать дальше.
«Всякая тварь, одурманенная гордыней и беспечностью, если даже кончиком волос своих выйдет из повиновения и воспротивится воле счастливого, могущественного Завоевателя, она останется без дома, без имущества, без тела и души.
В той крепости много было гордецов, головы коих столь возвысились, что макушки их терлись о небесный свод; много было оголтелых смельчаков, вознесшихся в своей заносчивости до луны и созвездий; также и среди жителей оказалось множество идолопоклонников, безбожников, заблудших людей, и огонь царского гнева запылал.
Воспоследовал мирозавоевательный указ войскам вступить в город и поджечь все здания…»
– Был указ! – подтвердил Тимур.
Халиль-Султан невольно кивнул головой: он тоже был при том – ведь еще и года не прошло с тех пор!
Гияс-аддин продолжал:
«Жители-идолопоклонники сами предали огню своих жен, детей и все свое имущество; жители-мусульмане сами зарезали своих жен и детей, как ягнят, и оба эти народа, неверные и мусульмане, как единый народ, соединившись, решились на отчаянное сопротивление могучему воинству Повелителя. Они стали подобны могучим тиграм и слонам, крепкие, ожесточившиеся сердцами, как леопарды и драконы, железные сердцем; и на них кинулось могущественное войско Повелителя Мира, подобное страшному наводнению, разъяренному Океану. И пламя битвы поднялось высоко кверху…
Десять тысяч злобных врагов было сметено в водоворот несчастья, сгорело в пламени битвы…
Воспоследовал мирозавоевательный указ, во исполнение коего все было разрушено, опустошено, стерто с лица земли так, что ни от людей, ни от города не осталось никаких следов».
Тимур нахмурился и смолчал об этом указе.
«Ты сказал бы, что тут никогда никто не жил; что никогда не было и не могло тут быть не только дворцов, но и хижин…»
И в оправдание происшедшего Гияс-аддин прочитал стих из Корана:
«Хвала Аллаху… К нему – возвращение; в нем – конец всему сущему».
Затем Гияс-аддин распрямился и продолжал:
«Все, что было захвачено, из золота, серебра, лошадей, одежды, Повелитель соизволил пожаловать войскам».
Гияс-аддин, видно, устал читать: он разогнулся над книгой, положенной на черную, украшенную перламутром подставку, и отпил кумыса из чаши, давно стоявшей у него под рукой.
Но Тимур задумался, молча сощурился, словно припоминая что-то, или провидя нечто предстоящее, или просто обдумывая только что прочитанную часть книги.
Он молчал, пока историк небольшими глотками, вежливо улыбаясь то одному, то другому из царевичей, пил кумыс. Однако едва Гияс-аддин поставил на ковер опустевшую чашу, Тимур в раздумье сказал:
– Так смотрят на нас, когда мы идем.
Гияс-аддин не понял, как надлежит истолковать эти слова повелителя, но не решился просить разъяснения, перевернул страницу книги, заглядывая вперед и выжидая, не скажет ли повелитель еще чего-либо.
Но Тимур только кивнул ему:
– Читай.
И Гияс-аддин начал читать дальше.
Он дочитал до того места, где войска Тимура собрались в поход на Дели:
«Царевичи и амиры покорнейше доложили Повелителю, что от берега реки Синда до сего места взято в плен около ста тысяч индусов, безбожных идолопоклонников и мятежников, кои собраны в лагере.
Памятуя, что во время битв они душой и сердцем склонялись в сочувствии делийским идолопоклонникам и что им может взбрести в голову напасть на победоносное войско, дабы присоединиться к тем делийским идолопоклонникам, воспоследовал мирозавоевательный указ Покорителя Мира, чтобы всех индусов, захваченных войском…»
Гияс-аддин никак не мог перевернуть страницу. Слиплись ли листки, или его палец соскальзывал со страницы. Улугбек заметил испуг в глазах историка, страх, что эта заминка разгневает повелителя, но Тимур сказал:
– Правильно. Так и надо. Это ты верно сумел объяснить, зачем я приказал их убить.
– Страница сто девятая! – заметил Улугбек.
Гияс-аддин, поклонившись в благодарность за одобрение, перевернул лист и продолжал:
«…убили. Из их крови образовались потоки:
Поток кровавых волнПотек со всех сторон;Под самый свод небесВсплеснулись гребни волн!Из придворных богоугодный мавляна Насир-аддин Омар, храбрость коего до того проявлялась лишь в отличном знании стихов Корана и четкого изложения богословских изречений, наметил себе десятерых пленников. И он, дотоле даже ни единой овцы не заклавший, в тот день поспешил исполнить приказ Повелителя и всех десятерых индусов собственноручно предал мечу борцов за веру…»
– Так! – встрепенулся Тимур и прервал историка. Он одобрительно кивнул Гияс-аддину. – Ты хитро объяснил, почему мне пришлось их убить.
Он помолчал, обдумывая все читанное историком. Лицо его снова нахмурилось.
– А зачем написал, что я их убил? Вначале ты написал, что я убил жителей одного города; потом – другого; потом опять об избиении жителей. Это было наказание, а не избиение. Мы сжигали города, мы наказывали жителей, но не это было нашей целью в походах! Потом об этих пленных… Зачем?
Гияс-аддин бормотал, оправдываясь:
– Я ведь по вашему повелению, о великий государь! Я взял за основу записи Низам-аддина Омара, ибо вам было угодно заметить, что те записи показались вам слишком краткими! Поелику прежде я был погружен в изучение богословия…
Тимур строго сказал:
– Когда повар готовит обед, у него и нож, и руки бывают в крови и в сале. А судят о поваре по кушанью на блюде, а не по крови на его ноже! А?
Гияс-аддин поспешил восхититься:
– Истинно так, о великий государь!
– То-то! – успокоился Тимур. – Лучше пиши о Боге. О вере! Незачем твоему высокому уму падать в земную пыль.
Гияс-аддин ничего не находил ни в оправдание себе, ни в объяснение своей книги.
Тимур, не снимая книги с подставки, закрыл ее.
– Оставь нам свое сочинение: мы дочитаем его… потом.
Гияс-аддин, не решаясь больше прикоснуться к своей книге, отодвинулся от нее.
Не сводя с нее глаз, встал и, непонятно было кому, повелителю или этой своей книге, так низко-низко он поклонился, прежде чем выйти отсюда навсегда.
Тимур приказал Улугбеку убрать книгу, а Халиля послал распорядиться, чтобы слуги несли обед.
– Будем судить о поваре по кушанью на блюде! Понял? – сказал он Улугбеку.
Мальчик бережно вкладывал искусно переплетенную книгу в шелковый чехол, оставленный историком вместе с книгой, и промолчал.
Во все это время придворные еще толпились на переднем дворе и на крыльце, ожидая, не утихнет ли печаль повелителя и не призовет ли он их к себе.
Но их он не звал.
Он велел провести к себе армянского купца Геворка Пушка, ожидавшего своего времени где-то на задворках Синего дворца.
Девятая глава
Купцы
В тот предрассветный час, когда Мухаммед-Султан еще мылся на краю своего восьмиугольного водоема, со всего города уже спешили к базару торговые люди, купцы, перекупщики, ремесленники.
Спешили, пробегая по тесным щелям глиняных переулков, пересекая перекрестки, где над водоемами склонялись деревья и взлетали горлинки.
Бежали мимо мечетей, где верующие уже ждали призыва к первой молитве.
Спешили к своим лавчонкам, чтобы, наскоро обменявшись приветами или, с нарочитой медлительностью, почтительными поклонами, поскорей взглянуть на товары, разложить их к началу торговли, поделиться с соседями новостями и мнениями о минувшей ночи, обсудить виды на предстоящий день.
Минувшая ночь всех взволновала. Даже и те, кто безмятежно проспал все голоса и суету этой ночи, даже и они уже знали: в Синем дворце что-то случилось, был там совет до утра, куда-то мчались гонцы оттуда, огни пылали там всю ночь…
Говорили: какой-то оборванный чужеземец кричал у городских ворот, требуя допуска к повелителю. Но никто не знал, что за человек это был и откуда, – оставалось лишь гадать и догадываться. И каждый гадал по-своему, и каждый придумывал всему этому такое объяснение, от которого одних обуревала радость, а других пробирала дрожь.
В базарных рядах, кроме хозяев, еще никого не было – даже караульные еще только поднимались с ночных подстилок, поеживаясь от утренней прохлады, позевывая, потуже запахиваясь в свои латаные халаты. Купцы шептались друг с другом, отводя собеседника от любопытных ушей в сторонку.
Каждый торопился разгадать, думая не столько о том, что миновало ночью, сколько о том, как откликнется эта ночь на дневных делах. А когда человек торопится с разгадкой, редко она дается человеку: трудную задачу легко решать в покое, а в суете и к легкой задаче не подберешь ключа.
– Человек ночью стучался в город. Стражи не хотели пускать, да пришлось: он этакое шепнул, что пришлось!
– А по виду, что за человек?
– Сказывают: ничего не разберешь – весь волосат; под волосами – ни лица, ни голоса – ничего! Взяли его; допустили к самому повелителю. А человек тот весь ободран, весь в крови! И началось! Оттуда – гонцы; туда – полководцы. Огни пылают; кони ржут; боевые трубы…
– И трубы трубили?..
– Ой, право, не знаю. Не слыхал.
– Да вы же сказали!..
– Я?
– Что же, мы ослышались, что ли?
Третий мрачно прошептал:
– Трубы – значит война!
– Я не говорил «трубили»! – оробел рассказчик и уже косил глазом в сторонку, чтобы шмыгнуть прочь от опасного разговора.
Шептались и в другом закоулке:
– Утешение вселенной, государь наш, всю ночь учил своих воителей. Учил, учил! И решили: отправить огромные караваны, множество нашего товара, в дальние края. И есть слух: будут из нас, из купцов, избирать, кому с теми караванами ехать. А кто поедет, назад вернется весь в жемчугах, весь в золоте. Там золото нипочем, там из него подковы куют, там из него колеса на арбы ставят. А деньги там – железные и кожаные.
– Да где же это?
– Там, куда караваны пойдут.
– А куда? Куда пойдут?
– Ну, это… – рассказчик делал немое лицо в знак того, что на такой вопрос он отвечать не смеет, – сам, мол, если смекалист, смекай.
И собеседник, чтоб не потерять достоинства, делал вид, что и сам смекнул: дело ясное!
В третьем закоулке говорили:
– Колчан Доблестей, государь наш, задумал поднять торговлю нашу превыше прежнего. И ныне так торгуем, как дедам нашим и не снилось, а впредь станем много выгодней торговать. И ныне налоги с нас, против былых времен, скинуты вчетверо…
– Ну, братья мои, хотя и не вчетверо…
– Вам сколько ни скинь, все мало! А нонче ночью решили еще скостить.
– Это зачем же?
– Затем, что небывалые товары сюда идут; небывалые покупатели едут!
– С товаром или за товаром? И что означает оборванный гонец?
– Ночной? А разве это гонец?
– А кто?
Тогда третий собеседник объявил:
– Я у самых ворот живу. Стражи сказывали: это известный полководец.
– Наш?
– А чей же?
– Значит, наших разбили? Значит, враг появился?
– Как так?
– Если сам полководец явился в этаком виде, в ночной час, всякий понимает: разбили все его воинство, один он уцелел и, чтоб его не поймали, днем скрывался, ночью скакал. Вот и доскакал с известием.
– Похоже на истину…
– Когда же это было, чтобы наших разбивали!
– Не вражеский же полководец к нам прискакал – он к своему царю поскачет.
– Похоже на истину, братья мои. Подумайте: пропустят ли простого человека сразу к Прибежищу угнетенных? А этого сразу пропустили. И когда? Среди ночи! Когда смиренный сын своего кровного отца не решится пробудить; а тут самого разбудили! Похоже на истину!
– А что за человек это был?
– Ростом очень высок. Глаза в крови. Голос как труба. Весь в кольчугах. Мечи сверкают. Стражи раз глянули, узнали, разом ворота настежь: въезжай скорей!
– Значит, война?
– Этого я не сказал. Об этом говорить…
– Вы говорили, около ворот живете…
– Около самых ворот Шейх-заде.
– Да он-то ведь въехал через ворота Фируза… Это в другом конце города! А говорите «война»!
– Не сам я слышал! Слух такой был: я слышал от тех, кто от стражей слышал…
– Хорошо, когда поход отсюда, когда война отсюда в другие земли идет. И торговать веселей, и каждый день – новости. И редкие товары дешевле купить, а ходовые можно подороже сбыть.
– Тут, братья мои, не то! Тут другое: этот сюда примчался; не сюда ли она идет, война? А? Не сюда ли, братья мои? Надо б заранее разведать: ведь это не одно и то же – отсюда туда ходить, или она оттуда сюда придет. А?
– Кого же повелитель наш сюда допустит!
– А когда это было, братья мои, чтоб враги допуска спрашивали? Надо им, они и пробиваются.
– До нас не пробьются. У нас базар большой. Не жирно ли им будет на такой базар пробиться?
– Надо выведать, братья мои. Может, закопать лишнее, прибрать. Может, и самим заблаговременно от этих мест в тихие горы съездить?
– А может, какие особые товары понадобятся? Вдруг да великий спрос начнется! Я так понимаю: надо товар готовить, чтоб под рукой был. Просмотреть его, освежить, разобрать; насчет цен промежду собой накрепко уговориться. И прочее.
– Я уговориться не прочь, братья мои. Да как? Ведь цена станет по спросу. Сперва надо спрос узнать. Да и то понять: кто покупает? С денежного покупателя – один запрос; с худого – не запросишь, если хочешь продать.
Подошли другие купцы, опоздавшие к началу беседы.
– Слыхали?
– А что?
– Около Аму-реки, на переправе, из Индии…
– А что?
– Караваны шли? Несметную добычу везли? Нету тех караванов! Тю-тю!
– Как, как?
– Охрана была превеликая. А ото всех уцелел один воин. Едва добрался, кричит: нету караванов. Захвачены!
– Кем же?
– Несметные калмыцкие орды. Нахлынули из Кашгара.
– Кашгар – одна сторона, Индия – другая.
– Достигли наших переправ. Перехватили путь из Индии. Теперь наши сбираются, пойдут навстречу, Самарканд заслонять. Чтоб до нас – сохрани бог – не добрались.
– Говорил я, братья мои! Что ж делать?
– Не спешите. Откуда слух?
– Моего зятя брат в Синем дворце – писцом. А тому писцу воин сказывал. А тот воин у самого повелителя ночью на страже стоял.
– Ну, братья мои, похоже на истину!
Но тревоги истекшей ночи еще лишь начинали расти на благоприятной базарной земле, вытоптанной за тысячу лет не только подошвами купцов и покупателей, но и сапогами завоевателей.
Кого только не побывало на самаркандском базаре за тысячу лет! Уже позабылись имена тех народов, что лили свою кровь, пробиваясь сюда, чтобы лить здесь кровь самаркандцев. Сколько раз за тысячу лет оказывалось могущество Самарканда попранным, стены разбитыми, люди погубленными, сокровища расхищенными!
Ведь и сам Тимур начал с того, что вместе с амиром Хусейном ворвался в Самарканд, держа кровавый меч над головой, а разговор с народом самаркандским начал казнями, нарушением своих клятв, расправой с людом ремесленным, но понравился купцам беседой с людом торговым. А не договорись он с купцами, не домысли великой своей выгоды от той договоренности, и пила бы утоптанная земля базара кровь тех, кто ее утоптал.
– Чего же еще ждать, братья мои?
Но шепоты и разговоры смолкли: с мечетей позвали народ к молитве, и подошло время, помолившись, торговать.
Кто был ревностнее, отошли от торговых рядов к мечетям, расстелили свои коврики или платки в тесных рядах молящихся. В недолгое время, пока мулла не возгласил славословия Аллаху, пошли со своими чашами и скорлупами дервиши по рядам мусульман, опустившихся на колени в ожидании начала молитвы. Пошли, ступая пыльными босыми ногами по молитвенным коврикам и по чистым платкам, собирая подаяния. Все кидали им, кто что мог, не примечая пыльных следов на разостланных чистых платках, куда предстояло прикладываться лбом на молитве: ступни дервишей священны, и след их – след праведников.
Протяжные трубные возгласы мулл возносились перед рядами молящихся, а каждый, стоя на коленях, падая ниц, бормоча молитву, думал свое:
«Господи, господи, вразуми; не дай оплошать рабу твоему; просвети, дабы не проглядеть мне выгоды своей; поспособствуй мне, смертному, достичь корысти своей; грешен, грешен, – ты один, господи, велик и многомилостив!»
И, расходясь с молитвы, все еще бормотали как молитву:
«Как бы не оплошать; как бы не прозевать…»
А в харчевнях уже сидели завсегдатаи, ждали, пока поспеют пирожки и лепешки, испечется конина, прожарится баранина. Приметив незнакомых посетителей, разведывали, что за человек и откуда.
Приметили: много в то утро показалось на базаре людей из Синего дворца – прохаживались по рядам, заходили в харчевни. Были тут и дворцовые писцы с медными пеналами за поясом, и посыльные в круглых шапках из красных лисиц, и других званий дворцовые слуги.
Купцы с этими людьми осторожно затевали разговоры, в харчевнях присаживались к ним поближе, рассчитывая выведать новости о происшествиях в Синем дворце.
– Что-то нынче ночью по городу езда была; здоров ли государь наш, Колчан Доблестей?
– Езда? Была. Послы прибыли. О торговле договариваться. О прибылях толковать.
– А чего ночью, дня им мало?
– Государственное дело.
– Так, значит, послы?
– Послы.
– Любопытно бы знать, откуда?
– От великих султанов и владык.
– Каких же товаров ждать?
– Разных.
– А любопытно бы знать!
– Не приказано оглашать.
И так по всем харчевням, по всем закоулкам, где бы ни спросили дворцовых людей, всем любопытствующим был один ответ:
– Прибыли послы. Ожидается большая торговля. Какие товары закупают, какие сюда везут – не приказано оглашать.
Эта весть отмела, как мусор, все остальные слухи. Но купцам не стало легче: надо было разгадать, какие товары придержать, что надо поскорей сбыть. Знать бы, откуда послы, куда повезут свои закупки, видно было бы, чего в тех странах не хватает, какой товар бывал там в прежние годы, на какие здешние товары зарятся тамошние купцы. А потому первое дело – узнать, откуда прибыли послы. Они въехали в город в ночной тьме и словно растаяли к утру вместе с ночными тенями.
Нехотя, без обычных бесед и напутствий, даже без обычного запроса, продавали купцы товар мелким покупателям: бери щепотку черного перца, драгоценного, как золотой порошок, бери чашку соли или ляжку баранины и уходи, не мешай купцам беседовать о большой торговле.
Даже горшечники и сундучники призадумались, будто польстится Китай на глиняные горшки или Египет на пустые сундуки самаркандские.
А может, от христиан послы? Из городов Рима, из Генуи или Венеции, с теплого моря. А может, навезут драгоценную пушнину из Москвы? Навезут золотых соболей, черных лисиц, голубых белок, белых горностаев по сходным ценам. А те меха закупить бы тут разом, а потом везти на юг и на запад, где на этот русский товар, на меха, дадут золота вдвое больше, чем весят сами меха, жаркие, пушистые; в руках они дышат, как живые; к ним прикоснешься – ласкают, как девушки; к ним принюхаешься – кедровым орехом пахнут или жареным миндалем; на воротник их положишь – они любой шелк затмевают, любой бархат с ними рядом домотканиной кажется.
Давно Самарканд заглядывается на эти товары. Бывало, возили их москвитяне по Волге до Астрахани, а оттуда – на Хорезм, с Хорезма на Бухару – старая дорога, проторенная. Да перехватила ту дорогу Золотая Орда; только и торговли теперь у нее – закупать товар в Москве либо в Новгороде да перепродавать в Самарканд.
Разбив золотоордынского Тохтамыша, пошел было Тимур дальше, за московской пушниной, повел на Москву свое непобедимое воинство, да дорога на Москву оказалась длинна, темными лесами загорожена, непроглядными метелями завешена, вьюгами, порошей запорошена дальняя Москва.
И остановился Тимур в Ельце. Тут проведал, что уже вышли на него рати московские, идут с пением воинских песен, несут впереди ратей святыню, с коей за десять лет до того на Куликово поле выходили, когда Золотую Орду растерзали булатом мечей тяжелых, затоптали копытами северных коней.
И повернул Тимур назад. И ушел. И с тех пор только косил в ту сторону прищуренными глазами, и даже память о том, как уходил из Ельца, приказал истребить.
Но памятью о железном госте остались в Русской земле доспехи непобедимого воинства. И века спустя плуг пахаря там или сям вывернет из широко раскинувшихся тучных пашен то джагатайскую кривую саблю, смешавшуюся с истлевшими костьми, то позолоченный шлем на Орловщине, то самаркандского чекана стремена под Курском.
А если с Москвой не воевать, отчего б с ней не торговать?
Ведь целы в летописях и описи товаров, привозившихся из русских городов в Хорезм за сотни лет до Тимура; целы описи товаров, потребных русским, закупленных лет за триста до того в Хорезме; уцелели имена купцов, ездивших до Астрахани из Хорезма и приезжавших из Астрахани в Хорезм. Нынче стеной стала поперек той дороги Золотая Орда. Но договорись с Москвою Тимур – прахом рассыплется Орда, как гнилые ворота, сразу раскроется сквозной простор от Индийского океана до берегов Балтики, до Варяжского моря; протянутся торговые пути от Инда и Ганга до Западной Двины; встанут караван-сараи под сенью берез и сосен; зазвенят колокольцы караванов над рекой Волховом!
Не мечом расчищать надо ту дорогу – меч иступится о такую даль, – не мечом, а кошелем; не копытами конницы ее утаптывать, а мягкими подошвами купеческих сапожков. Ведь не зря Тимур, как своих воинов, берег самаркандских купцов. Воины захватывали ему добычу, купцы обращали добычу в золото, приумножали ее стоимость во много крат. А чем дальше везешь товар, тем он дороже становится.
И многие из купцов, хаживавших в Сарай ордынский, переглядывались:
– О, если б эти послы да были б послами московскими!..
Но слух о послах заслонился новым слухом.
Позже прежних дворцовых людей показались поодиночке другие, оттуда же, из Синего дворца. От этих стало известно, что, может, и прибыли послы, да не за тем ли, чтоб договориться о совместном походе? Звать в поход на север, на Китай, на Хотан, через холодную землю. Что для того похода ладят закупить в Самарканде запасы кож, сколько б ни предложили им, почем бы ни запросили.
И опять, как незадолго до того, из уст в уста пошло гулять по всем лавкам, по всем караван-сараям, по всем рядам, по всем чуланам тревожное слово – «кожа». Покатилось слово по базару, и купцы уныло расступались перед ним, давая ему дорогу, золотом звенело оно, барыши и прибыли оно в себе таило, а в руки никому не давалось, да и не было рук, чтоб по-хозяйски к нему протянуться; нигде не осталось кож.
И еще знатней стало это слово к полудню, когда показались в кожевенных рядах знатные военачальники – тысячники, а за ними – сотники. Спрашивали сапоги, льстились на скудные кожевенные остатки, предлагали мастерам большие, доходнейшие заказы на обужу для войск, давали цену, какую ни запроси.
Купцы, опустив руки, стояли, прислонившись спиной к стенам, безучастно глядя на такой приступ покупателей.
– Видали? Теперь ясно: к северу пойдут!
– Ясно!
– Теперь кожу им только давай. Теперь бы…
– А где ее взять?
– Теперь бы…
Но оставалось только стоять, прислонившись к стене, будто никакого дела до кож нет у этих приумолкших торговцев.
А когда появились и простые воины, базар переполнился. Они теснились, толкались, настаивали, выспрашивая, не залежалось ли у кого продажной обужи, постукивали деньгами, подкидывали на ладонях серебро, торопясь исполнить мирозавоевательный приказ и ко дню осмотра и проверки иметь на себе исправные сапоги да в мешке при себе запасную пару.
Таков был порядок в Тимуровом войске: земледельцы ли, кочевники ли, созванные в ополчение, должны были взять с собой в поход запас еды, один колчан, тридцать штук стрел, один лук, налучье и щит. На каждых двоих конных воинов, когда призывались кочевники, кроме двух лошадей под седлом, должна быть еще одна заводная лошадь. Каждый десяток воинов должен был иметь купленную в складчину палатку, два заступа, одну мотыгу, один топор, один серп, одно шило, десять иголок, вязку веревок, одну крепкую шкуру и один котел. Все это воины заводили за свой счет, без ущерба для царской казны.