Следствие в архиве
В коридоре было тихо, но не пусто. Я услышала шаги за спиной — кто-то шёл из другого кабинета, голоса, приглушённый смех. Я обернулась. Двое сотрудников из административного корпуса — оба остановились, когда увидели меня. Один из них, молодой человек в сером костюме, лет тридцати, с аккуратно зачёсанными назад волосами, шепнул что-то своей коллеге, женщине средних лет в синем платье. Та покачала головой, ответила что-то неразборчивое. Они прошли мимо меня, отведя взгляды, но я успела уловить выражение их лиц. Любопытство, смешанное с чем-то ещё. Жалостью? Злорадством?
Шёпот. Слухи уже начали распространяться. Как они узнали так быстро? Я была у декана первой с утра. Но в этом университете информация всегда двигалась быстрее людей. Сплетни путешествовали по коридорам со скоростью света, обрастая подробностями, искажаясь, превращаясь из факта в легенду за считанные часы.
Я спустилась на первый этаж, прошла по главному коридору мимо библиотеки. У входа стояла группа студентов — пятеро или шестеро, разговаривали громко, смеялись. Один из них, высокий парень с рюкзаком через плечо, показывал что-то на телефоне остальным. Они склонились над экраном, снова засмеялись. Обычная студенческая жизнь. Шутки, мемы, планы на вечер. Для них университет был местом обучения, общения, взросления. Для меня — полем боя.
Я свернула направо, к узкому коридору, который вёл к лестнице в подвал. Здесь было темнее, тише. Освещение хуже — старые лампы, некоторые мигали. Стены покрашены в блёклый зелёный, краска облупилась в углах, обнажая бетон. Запах менялся с каждым шагом — линолеум и моющие средства уступали место влажному бетону, затем появлялся запах старой бумаги, химикатов для реставрации, клея. Воздух становился прохладнее, плотнее, как будто я спускалась не просто этажом ниже, а в другое время, в другое измерение.
Подвальная библиотека была моим убежищем пятнадцать лет. С тех пор как я пришла сюда аспиранткой, полной энтузиазма и наивных представлений о науке. Здесь я проводила больше времени, чем дома, больше, чем где-либо ещё. Низкие потолки с открытыми трубами вентиляции, покрашенными в тот же блёклый зелёный. Узкие проходы между стеллажами, едва достаточные для одного человека с вытянутыми руками. Стеллажи металлические, высотой до потолка, забитые коробками, папками, связками документов. Тусклое освещение — люминесцентные лампы, которые гудели тихо и монотонно, иногда мигали, создавая эффект старого кино.
Здесь время текло медленнее. Здесь звуки с улицы не доходили — только тиканье старых часов на стене, скрип половиц под ногами, шорох страниц, когда кто-то работал в дальнем углу. Здесь я могла забыть о мире наверху, о политике, интригах, давлении. Здесь были только документы, факты, следы прошлого, которые нужно было сохранить.
Но сегодня это место казалось другим. Враждебным. Потому что здесь произошло преступление. Здесь кто-то вторгся в моё пространство, украл мою работу, оставил послание, которое я не могла расшифровать.
Я прошла к своему рабочему столу в дальнем углу, у стены, где раньше было окно, но его заложили кирпичом ещё в семидесятые. На столе всё было так, как я оставила вчера — стопки бумаг, книги, лупа на подставке, набор инструментов в деревянном ящичке. Моя территория. Мой контроль. Или так было раньше.
Я села на стул, посмотрела на шкаф. Он стоял справа от стола, в углу, между двумя стеллажами. Металлический, высотой около метра, шириной сантиметров шестьдесят. Кодовый замок на дверце — четыре колёсика с цифрами от нуля до девяти. Простая конструкция, но надёжная. Или я так думала.
Я встала, подошла к шкафу. Набрала код — 3-7-1-9. Замок щёлкнул, дверца открылась. Внутри на полке лежали те же предметы, что и вчера, кроме рюкзака. Несколько папок с описями, коробка с образцами чернил, запасной лабораторный халат, сложенный аккуратным квадратом. И пустое пространство, где должен был быть рюкзак. След от него остался на пыли — чистый прямоугольник на металле, контур того, что исчезло.
Я достала телефон, сделала фотографию. Щелчок затвора, вспышка осветила внутренность шкафа. Потом наклонилась ближе, осмотрела замок. Никаких царапин вокруг колёсиков, никаких следов взлома, попыток подобрать код. Замок выглядел нетронутым. Значит, кто-то знал код. Или имел мастер-ключ, который обходил кодовую систему.
Я закрыла шкаф, прошла вдоль стеллажей, медленно, осматривая пол, полки, углы. Искала следы — отпечатки обуви на пыльном полу, забытые предметы, что угодно, что могло бы указать на того, кто был здесь ночью. В проходе между стеллажами номер семь и восемь что-то блеснуло в тусклом свете лампы. Я остановилась, наклонилась.
Ещё одна крошка клея. Маленькая, размером с рисовое зёрнышко, прилипшая к бетонному полу. Полупрозрачная, бежевая, такая же, как те, что я нашла в рюкзаке. Я достала телефон, сфотографировала крошку на полу, отметив её положение относительно стеллажей. Потом взяла пинцет, осторожно подняла крошку, положила в новый конверт, который приготовила заранее.
Крошка здесь, в проходе. Значит, кто-то шёл к рюкзаку именно этим путём. От моего шкафа к лестнице. Я прошла по этому маршруту, считая шаги. Двадцать три шага от шкафа до начала лестницы. Двадцать три шага, чтобы вынести мой модуль из архива.
Телефон завибрировал в руке. Я вздрогнула, чуть не уронила его. Посмотрела на экран — сообщение от неизвестного номера. Открыла.
«тень. песня. 22:13.»
Даник. Мы разработали эту систему ещё на третьем курсе, когда работали над проектом по оцифровке старых аудиозаписей. Простые коды, которые имели смысл только для нас двоих. «Тень» — визуальные материалы, фотографии или видео. «Песня» — аудиозапись. «Бумага» — документы. Время в формате записи: «22:13» означало, что он нашёл что-то важное в записи за десять часов тринадцать минут вечера.
Ответ должен был быть симметричным. Я набрала: «эхо. убежище. 00:00.»
«Эхо» — подтверждение, я поняла. «Убежище» — комната для прослушивания в суб-подвале, наше обычное место встреч, где не было камер. «00:00» — полночь.
Ответ пришёл мгновенно:».»
Точка. Подтверждение. Мы встретимся в полночь. В обычном месте — в суб-подвале, в комнате для прослушивания, где не было камер. Где мы могли говорить свободно.
Я спрятала телефон, посмотрела на часы — девять тридцать семь. До полуночи оставалось больше четырнадцати часов. Долгое ожидание. Но у меня было чем заняться.
Я вернулась к своему столу, достала личный блокнот, открыла на странице с утренними записями. Добавила новую информацию:
«ДАНИК — запись 22:13. Видео + аудио. Встреча в полночь.
ВТОРАЯ КРОШКА КЛЕЯ — найдена в проходе между стеллажами 7—8. Маршрут: шкаф → лестница (23 шага).
БАРБАРА — блокнот с моим именем (частично видно «…вальск»). Закрыла, когда заметила моё внимание. Реакция слишком контролируемая. ПОДОЗРИТЕЛЬНО.
ВОЙЦИК — не удивлён пропажей. Реакция слишком спокойная. Предупреждение о «минном поле» — угроза или совет?»
Я посмотрела на схему, которую нарисовала утром — пять имён, стрелки, вопросы. Добавила новую информацию:
«Барбара — мастер-ключи от всех помещений. Заранее что-то знала о моей проблеме? Мотив: защита декана? Давление сверху? Алиби: неизвестно.
Войцик — полный доступ как декан (мастер-ключи от всего). Мотив: перераспределение гранта? Давление ректората? Алиби: встреча с ректоратом (проверить — реальная встреча, алиби?).»
Я закрыла блокнот, убрала его в сумку. Потом подошла к стеллажу номер четыре, где хранились реставрационные материалы. Полки были заполнены банками, флаконами, коробками — всё аккуратно расставлено, всё промаркировано. Клеи разных типов — метилцеллюлозный, крахмальный, казеиновый, синтетические составы. Растворители — этанол, ацетон, специальные смеси. Бумага разных сортов для восстановления утраченных фрагментов. Инструменты — кисти, шпатели, скальпели, пинцеты.
Я проверила инвентарь, сравнивая с памятью, как всё должно стоять. Большая часть была на своих местах. Но на полке с клеем был небольшой беспорядок. Банки стояли не так, как я их оставляла — одна была сдвинута вперёд, ещё одна стояла по другому. Я всегда расставляла их по определённой системе — по типу состава, потом по дате производства, этикетками строго параллельно краю полки. Здесь система была нарушена.
Я взяла банку, которая стояла неправильно, осмотрела её. Специальный архивный клей на основе метилцеллюлозы. Тот самый. Этикетка была чистой, без отпечатков пальцев — кто-то был осторожен. Но крышка была приоткрыта, не до конца. Я открутила её полностью, заглянула внутрь. Клей был густым, однородным, бежевого цвета. Уровень ниже, чем должен быть. Кто-то брал из этой банки недавно.
Я поставила банку обратно, прошла к столу, где лежал журнал выдачи материалов. Толстая тетрадь в твёрдой обложке, где все сотрудники должны были записывать, что берут, когда берут, для какого проекта. Правило было строгим — ничего не брать без записи. Даже если это всего лишь немного клея или несколько ватных палочек.
Я открыла журнал на последних страницах. Последняя запись была моя, датированная 29 августа:
«29.08.2025, 15:40. Ковальская А. Метилцеллюлозный клей, 5 мл. Крахмальный клей, 3 мл. Проект: манускрипт XVII в., стр. 47—48.»
Никаких новых записей после этого. Пустые строки. Кто-то взял клей, не записав. Нарушение протокола. Или кто-то взял клей, имея право не записывать.
Только три человека имели такое право — я, Пётр и Каминский. Как старшие реставраторы и администраторы, мы могли брать материалы без официальной записи, если они нужны были срочно. Это была привилегия, которой мы пользовались редко, только в исключительных случаях. Потому что даже привилегированные должны соблюдать порядок.
Я сфотографировала последнюю страницу журнала, потом закрыла его, поставила обратно на полку.
Доказательств становилось больше, но они не складывались в цельную картину. Клей взят без записи. Фрагмент бумаги с почерком Каминского, но с аномалией. Барбара знала о пропаже заранее. Войцик не удивлён. Даник нашёл что-то на записях.
Что я упускала? Какую деталь, которая свяжет всё вместе?
Шаги в коридоре. Я подняла голову, прислушалась. Кто-то спускался по лестнице, медленно, осторожно. Тяжёлые шаги, мужские. Я быстро убрала конверт с фрагментом в сумку, закрыла блокнот, встала.
В дверной проём вошёл Пётр. Широкое лицо, растрёпанные волосы, глубокие морщины вокруг глаз. На плече у него был бинт, белый, чистый, поверх рубашки. Травма, которую он получил несколько дней назад, упав с лестницы. Он говорил, что поскользнулся на мокрой ступеньке. Но теперь, после всего, что произошло, я начинала сомневаться во всех объяснениях.
Когда он увидел меня, остановился в дверях, посмотрел внимательно, изучающе.
— Ася, — сказал он, голос хриплый, усталый. — Что случилось? Ты выглядишь… встревоженной.
Я посмотрела на него долго. Пётр. Мой наставник, коллега, человек, которому я доверяла больше, чем кому-либо в этом университете. Но доверие — хрупкая вещь. Один удар — и оно рассыпается на осколки.
— Пётр, — сказала я, решая рискнуть, — у меня пропал грантовый модуль.
Он нахмурился, прошёл ближе, прихрамывая — левая нога, ещё одно последствие падения. Подошёл к моему столу, оперся на него здоровой рукой.
— Пропал? — переспросил он. — Когда?
— Вчера вечером или на выходных. Из запертого шкафа. — Я наблюдала за его реакцией, за каждым микродвижением лица, за глазами. — Ты был в архиве в пятницу после шести вечера?
Он покачал головой, медленно, задумчиво.
— Нет, я ушёл около четырёх. Плечо болело сильно, не мог больше сидеть в одной позе. Поехал домой, принял обезболивающее, лёг спать рано. — Он коснулся бинта, поморщился. — Почему ты спрашиваешь? Ты думаешь, что кто-то из нас…
— Я не знаю, что думать, — прервала я. — Но вместо модуля в рюкзаке были кирпич, крошки реставрационного клея и фрагмент бумаги. Того самого клея, который используем только мы трое.
Я достала телефон, показала ему фотографии — кирпич, крошки, фрагмент, пустой шкаф. Пётр взял телефон, внимательно рассмотрел изображения, увеличивая их толстыми пальцами. Долго смотрел на фотографию фрагмента с текстом.
— Этот клей — наш, архивный, — сказал он медленно, возвращая мне телефон. — Специальная формула, компоненты которого мы заказывали раньше только у одного поставщика в Германии. Видишь эту консистенцию? Полупрозрачная, с лёгким бежевым оттенком. Обычный клей так не выглядит. Это наша метилцеллюлоза.
— Я знаю, — кивнула я. — Вопрос — кто мог взять его?
Пётр прошёлся по комнате, остановился у стеллажа с материалами, посмотрел на полки. Потом повернулся ко мне.
— Пять человек, — сказал он. — Ты, я и Каминский, Барбара и, возможно, Маша. Студенты не имеют доступа к закрытым шкафам с материалами без разрешения. — Он помолчал, потом добавил тише, избегая моего взгляда: — Но я точно его не брал. Записи в журнале ты проверяла?
— Проверяла, — подтвердила я. — Последняя запись — моя, в пятницу.
Пётр кивнул, вернулся к столу, тяжело опустился на стул, поморщившись от боли в плече. Несколько секунд молчал, глядя в пространство. Пальцы его сплетались и расплетались на коленях — нервный жест, нехарактерный для человека с такими спокойными, уверенными руками реставратора. Челюсть напряжена, в глазах борьба. Потом посмотрел на меня, и в его глазах была тревога.
— Ася, — начал он, потом замолчал, облизал губы. Пауза затянулась. Я ждала. — Я не хотел тебе говорить, — продолжил он наконец, голос тихий, будто он боялся, что кто-то услышит даже здесь, в пустом подвале. — Думал, что это паранойя. После падения начинаешь во всём видеть заговоры, знаешь. Говорят — посттравматический синдром и скоро пройдёт. Но теперь, когда твой модуль пропал…
Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая усталость, такой настоящий страх, что я впервые за пятнадцать лет нашего знакомства поняла: этот человек действительно боится. Не за карьеру. За жизнь.
— Что ты хотел сказать? — подтолкнула я мягко.
Пётр закрыл глаза, сосредоточился.
— Несколько недель назад я слышал разговор Каминского, — сказал он медленно. — Я проходил мимо его кабинета, дверь была приоткрыта. Он говорил по телефону по-английски, что странно — Каминский редко использует английский. Что-то о документах, о сроках, о «финальной фазе». Я не стал подслушивать, прошёл мимо. Но голос его был напряжённым. Я запомнил это.
«Финальная фаза». Что это могло значить?
— Ты можешь вспомнить ещё что-нибудь? — спросила я. — Любую деталь, любое слово?
Пётр открыл глаза, посмотрел на меня.
— Он сказал имя, — вспомнил он. — Или фамилию. Что-то иностранное. Начиналось на «Н»… Новак? Новацки? Не уверен. И ещё он упомянул дату — восьмое сентября. Сказал: «К восьмому всё должно быть готово». Это всё, что я помню.
Восьмое сентября. Через шесть дней. День, когда комиссия собирается для распределения грантов.
И имя — Новак. Доктор Новак. Руководитель новой лаборатории консервации, конкурент на получение гранта. Связь?
Я записала эту информацию в блокнот.
«ПЁТР: слышал разговор Каминского по телефону ~2—3 недели назад. Английский язык (необычно). Упомянул: «документы», «сроки», «финальная фаза», «8 сентября», имя «Новак» (?).
СВЯЗЬ: Новак — конкурент по гранту. Камински + Новак = сговор?»
Я подняла взгляд на Петра. Он всё ещё смотрел на стену, челюсть напряжена, руки сжаты в кулаки на коленях.
— Пётр, — сказала я тихо, — твоё падение с лестницы. Ты уверен, что это была случайность?
Он медленно повернул голову ко мне. В глазах что-то мелькнуло — удивление? Страх? Или облегчение от того, что кто-то наконец задал этот вопрос?
— Я… — начал он, потом замолчал, облизал губы. — Я думал, что это случайность. Ступенька была мокрая, я торопился, поскользнулся. Но потом, когда ночью, не мог уснуть от боли, начал вспоминать детали. И понял, что на ступеньке было не просто мокро. Там было что-то скользкое. Не вода. Что-то маслянистое. Я почувствовал это, когда нога соскользнула. И ещё…
Он замолчал, глядя на свои руки.
— Что ещё? — подтолкнула я.
— Когда я падал, — продолжил он, голос стал тише, — я услышал звук. Дверь закрылась. Быстро, тихо. Дверь на первом этаже, в конце коридора. Той, что ведёт в служебное помещение. Кто-то был там. Кто-то наблюдал.
Холод пробежал по спине. Это было не предположение, не паранойя. Это было свидетельство.
— Ты рассказал кому-нибудь об этом? — спросила я.
— Охране, — кивнул Пётр. — Когда они пришли на вызов, я упомянул про маслянистое вещество на ступеньке. Охранник — молодой парень, не помню имени — сказал, что проверит. Пошёл к лестнице, вернулся через пять минут, сказал, что ступенька чистая, ничего нет. Я подумал, что, может быть, кто-то уже убрал. Или я ошибся, шок после падения, боль. Но теперь…
Он посмотрел на меня прямо.
— Теперь я думаю, что кто-то убрал улики специально. Быстро. Пока я лежал внизу и ждал скорую.
Я кивнула, записала это в блокнот:
«ПЁТР — падение 26 августа (~7 дней назад). НЕ случайность? Маслянистое вещество на ступеньке (убрано до проверки охраны). Звук закрывающейся двери — свидетель или исполнитель?
МОТИВ нападения на Петра: запугивание? Устранение? Связь с кражей модуля?»
— Ты можешь описать того охранника? — спросила я. — Молодого парня, который проверял лестницу?
Пётр нахмурился, вспоминая.
— Высокий, около тридцати. Короткая стрижка, под машинку. Лицо обычное, без особых примет. Говорил мало, был… профессионален. Слишком профессионален для обычного охранника университета. Двигался как военный или полицейский. Я это заметил тогда, но не придал значения.
— Ты видел его до того? Или после?
— До — нет. После — один раз, несколько дней спустя, когда вернулся на работу. Он стоял у главного входа. Я хотел подойти, поговорить с ним, но он меня не узнал. Или сделал вид, что не узнал. Кивнул формально, как всем остальным.
Я записала это. Новый человек в охране, появился незадолго до нападения на Петра. Совпадение? Или часть плана?
— Пётр, — сказала я, закрывая блокнот, — мне нужно, чтобы ты был осторожен. Не говори никому о том, что мы сейчас обсуждали. Даже Маше, даже студентам. Особенно Каминскому.
Он кивнул, медленно поднялся со стула, придерживая больное плечо.
— Я буду осторожен. А ты?
— Я тоже, — пообещала я, хотя знала, что это обещание будет трудно сдержать.
Пётр прошёл к двери, остановился на пороге, обернулся.
— Ася, — сказал он, — если найдёшь что-то серьёзное… не пытайся справиться одна. Есть люди за пределами университета, которые могут помочь. Журналисты, юристы. Не геройствуй.
— Я знаю, — сказала я. — Спасибо, Пётр.
Он ушёл, и я снова осталась одна в тишине подвала. Гул вентиляции, тиканье часов, собственное дыхание. Я посмотрела на часы — десять сорок три. До встречи с Даником оставалось больше тринадцати часов. Мне нужно было продолжать собирать информацию. Говорить с людьми. Проверять версии.
Маша. Мне нужно было поговорить с Машей. Она работала здесь вчера, возможно, что-то видела, что-то слышала. Она могла знать больше, чем думала.
Я достала телефон, написала Маше сообщение: «Можем встретиться? Срочно.»
Отправила. Ждала. Минута прошла, две, три. Телефон молчал. Я посмотрела на экран — сообщение доставлено, но не прочитано. Странно. Маша всегда была на связи, всегда отвечала быстро.
Я набрала её номер. Длинные гудки. Раз, два, три, четыре, пять. Голосовая почта. Я не стала оставлять сообщение, положила телефон на стол.
Где Маша? Может быть, она на занятиях, телефон на беззвучном режиме. Или…
Или что-то случилось.
Разумная часть меня говорила подождать, попробовать дозвониться позже. Но другая часть — та, что не давала мне спать по ночам, та, что видела связи там, где другие видели случайности — кричала, что нужно действовать сейчас.
Я встала, взяла сумку, направилась к выходу. Решение созрело быстро, почти инстинктивно. Мне нужно было проверить, всё ли в порядке с Машей. Поехать к ней домой. Убедиться, что она в безопасности.
Разумная часть меня кричала, что это безумие. Маша, возможно, пропала. Я должна позвонить в полицию, рассказать декану, попросить Петра поехать со мной. Не лезть одной туда, где может быть опасность.
Но эмоции были громче разума. Маша — не просто коллега. Два года назад, когда её мать попала в больницу, она пришла ко мне домой поздно вечером, стояла на пороге с заплаканным лицом. Мы пили чай до трёх ночи, она рассказывала о страхах, о долгах, о том, что не знает, как справиться. Говорила, что я единственная, кто её понимает. А я что — брошу её при первой угрозе?
Рука дрожала, когда я набирала адрес в навигаторе. Страх и злость сплелись в один тугой узел в груди. Я знала, что иду на риск. Но не могла не пойти. Я поднялась из подвала, прошла по коридору к выходу. Университет заполнялся жизнью — студенты толпились у аудиторий, преподаватели спешили на лекции, в столовой пахло кофе и выпечкой. Обычный учебный день. Для всех, кроме меня.
Исчезновение Маши и слежка
На улице дождь усилился. Не мелкая морось, как утром, а настоящий дождь — капли барабанили по асфальту, по крышам машин, по зонтам прохожих. Я подняла воротник плаща, пошла к трамвайной остановке. Квартира Маши была в двадцати минутах езды, в старом районе города, где дома строились ещё до войны.
Трамвай пришёл быстро. Я села, смотрела в окно на размытый дождём город. Люди бежали под зонтами, прятались под навесами магазинов. Машины двигались медленно, фары отражались в лужах, создавая двойные, дрожащие огни.
Я вышла на остановке у старого рынка, прошла три квартала до дома Маши. Пятиэтажный кирпичный дом, построенный в тридцатые, с облупившейся штукатуркой и протекающими водосточными трубами. Вошла в подъезд, поднялась по лестнице на третий этаж. Лестница была тёмной, одна лампочка из трёх не горела. Пахло сыростью и кошками.
Квартира Маши — номер двенадцать. Я постучала в дверь. Никто не ответил. Постучала снова, сильнее. Тишина. Я приложила ухо к двери, прислушалась. Никаких звуков изнутри — ни шагов, ни голосов, ни телевизора.
— Маша, — позвала я, стараясь говорить достаточно громко, чтобы она услышала, но не настолько, чтобы привлечь внимание соседей. — Это Ася. Открой, пожалуйста.
Тишина.
Я попробовала ручку. Заперто. Достала телефон, набрала номер Маши снова. Внутри квартиры зазвонил телефон — тихо, приглушённо, где-то в глубине. Значит, телефон там, внутри. А Маши нет? Или она не может ответить?
Сердце забилось быстрее. Я огляделась — коридор был пуст. Попробовала ещё раз открыть дверь, толкнула плечом. Замок держался крепко. Не выбить, не открыть без ключа.
Я спустилась на первый этаж, нашла квартиру управляющей дома. Пожилая женщина в халате и тапочках открыла дверь, посмотрела на меня подозрительно.
— Что вам нужно? — спросила она недовольно.
— Добрый день, — сказала я, стараясь говорить спокойно, убедительно. — Я коллега пани Рутковой из квартиры двенадцать. Мы должны были встретиться, но она не открывает дверь и не отвечает на звонки. Я беспокоюсь, что с ней что-то случилось. У вас есть запасной ключ?
Управляющая прищурилась, оценивая меня.
— Откуда я знаю, что вы её коллега? Может, вы воровка?
Я достала служебный пропуск университета, показала ей.
— Вот, смотрите. Мы работаем вместе на факультете истории. Пожалуйста, это действительно важно. Она не отвечает уже больше суток.
Управляющая взяла пропуск, внимательно рассмотрела фотографию, потом посмотрела на меня, сравнивая. Наконец вздохнула, вернула пропуск.
— Ладно. Подождите здесь.
Она ушла внутрь квартиры, вернулась через минуту со связкой ключей. Мы поднялись на третий этаж, она открыла дверь квартиры номер двенадцать.