Сигнал

— Нет. Просто так кажется из-за перспективы. На самом деле они летят параллельно. Но когда смотришь — кажется, что из одного места.

Артем думал об этом. Параллельные линии, которые кажутся сходящимися. Это звучало как что-то важное за пределами астрономии, но он не мог сформулировать — почему.

— Пап, — сказал он. — А там кто-нибудь есть?

— Где — там?

— Вообще. В космосе. Кроме нас.

Отец долго молчал. Это было его особое молчание — не то, когда не знают, что сказать, а то, когда думают, как сказать правильно.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Никто не знает, — пауза. — Но космос очень большой. Было бы странно, если бы мы были одни.

— А ты хочешь, чтобы кто-то был?

Отец посмотрел на него. В темноте лицо отца казалось мягче обычного — темнота убирала ту сдержанность, которая днем всегда была как второй слой.

— Да, — сказал он просто. — Хочу. — И, помолчав, добавил: — Космос — это тишина, в которой все равно кто-то может быть. Главное — слушать.

Артем запомнил это дословно, хотя не понял зачем. Порой слова запоминаются раньше, чем становятся понятны — и ждут, пока не придет момент, когда они вдруг нужны.

Этот момент приходил теперь, каждую ночь, когда Артем ложился с прибором и ждал. Иногда пульс возвращался — слабо, как будто издалека. Иногда не было ничего, и Артем злился на прибор, проверял контакты, перечитывал отцовские чертежи. Все было правильно. Просто сигнал не приходил.

В такие ночи он засыпал поздно, и снилось ему что-то тяжелое и смутное — не сон даже, а память о том, чего не было.