Суверен отрицания. Тот, кто уже знает

1.1 Встреча, у которой один знает ответ

Двое встречаются, чтобы говорить о том, что может случиться только с обоими сразу. Один из них приходит с предложением союза: дальше идти одним путём и жить одной, общей жизнью, — а такой союз не бывает делом одного. К этому разговору он готовился долго: знает, с чего начнёт, какими словами назовёт то, что между ними уже есть, на что опрётся, когда дойдёт до главного. Он перебрал возражения, которые может услышать, и на каждое нашёл ответ. Всё, что определяет его в этой встрече, — то, что он пришёл и с чем пришёл; отсюда и его имя: пришедший.

Второй когда-то дал обет, и этот обет исключает то, что ему сейчас предлагают. Каков этот обет — религиозный, светский или личный, — для того, что здесь происходит, безразлично: не нужно знать ни его содержания, ни его истории. Важно лишь одно: принять предложение и сохранить обет вместе нельзя. Второго из двоих мы будем называть по тому же правилу, по тому, что определяет его в этой встрече, — связанным. Обет дан не против пришедшего и не ради него: связанный мог дать его задолго до того, как они встретились впервые. Об обете пришедший знает, но видит в нём препятствие, которое разговор может сдвинуть. С этой надеждой он и приходит.

Разговор начинается не с главного. Пришедший говорит о том, что уже было: о пути, который они прошли рядом, о делах, в которых могли положиться друг на друга, о доверии, сложившемся за это время. Потом он говорит о том, что могло бы быть, о совместной жизни, в которой у каждого было бы больше, чем есть порознь. Лишь затем он доходит до обета и говорит, что обет давался в другое время, что с тех пор изменились обстоятельства и сами люди, что их общее будущее тоже заслуживает верности. Он говорит без нажима, и в его словах есть правда, которую можно признать. Разговор может длиться час, а может растянуться на много встреч, каждый раз возвращаясь к тем же доводам и находя для них новые слова.

В этом разговоре нет ни хитрости, ни давления: пришедший говорит то, что думает, связанный отвечает прямо и не уклоняется ни от одного вопроса. Разговор может быть взаимным по чувству, и тогда связанному не приходится делать вид, будто предложение ему чуждо. Кроме чувства, взаимными бывают уважение, память о пройденном вместе и нежелание обидеть друг друга неправдой. Связанный слышит всё: и доводы, и то, что за ними стоит, и то, что осталось несказанным. Он может признать правоту почти каждого довода, согласиться, что с тех пор многое изменилось, что вместе у них было бы больше, чем порознь, и что пришедший не ошибся в том, что между ними есть. И всё же исход известен одному из двоих до первого слова: союз, который предлагает пришедший, не состоится. Встреча может кончиться многим — дружбой, благодарностью, долгим уважением, общей памятью о сказанном, — ведь исход живой встречи редко сводится к простому «состоялось» или «не состоялось». Но того, ради чего она начата, в этом исходе не будет.

Асимметрия видна уже в том, как каждый из двоих слушает и отвечает. Для пришедшего разговор открыт: он ловит каждый ответ, ищет в нём отклик, и тёплое слово может значить для него шаг навстречу. Связанный ведёт тот же разговор всерьёз: он не изображает участия и не пережидает встречу, а отвечает с тем же вниманием, с каким его спрашивают. Но вопрос, ради которого они встретились, для одного из них открыт, а для другого закрыт с самого начала. Ответ, которого пришедший ждёт от разговора, у связанного есть раньше, чем прозвучал вопрос. Когда этот ответ наконец звучит, пришедший слышит его впервые, а связанный лишь произносит то, что знал всё это время. И это не та асимметрия, при которой один держит в руках сведения, скрытые от другого: об обете знают оба, но исход известен одному.

Заметим в этой сцене три вещи. Знающий не проницательнее пришедшего и не хитрее его. Он не прочёл в собеседнике ничего скрытого и не просчитал его ходов. О самом пришедшем, о том, каким тот станет через годы и что почувствует завтра, связанный знает не больше, чем пришедший знает о нём. Когда в обычном разговоре кто-то заранее знает его исход, это чаще всего значит, что он видит дальше собеседника; здесь этого преимущества нет, а знание есть.

Ему не нужно слушать, чтобы знать. Он слушает, и слушает внимательно, но мог бы назвать исход в первую же минуту, и ни одно слово, сказанное потом, ничего к его знанию не прибавляет и ничего от него не отнимает. Обычно то, что узнают из разговора, растёт вместе с ним, и к концу о его исходе известно больше, чем в начале. Здесь к концу разговора связанный знает об исходе ровно то же, что знал до его начала.

Его знание не колеблется от доводов. Это не упорство: мнения связанного о многом из того, что прозвучит, могут меняться прямо в ходе разговора, и сильный довод может его убедить. Он может уйти со встречи, думая о прошлом, о пришедшем и о себе самом иначе, чем думал, когда она начиналась. Но довод убеждает его в чём угодно, кроме другого исхода: то, что связанный знает об исходе, остаётся прежним при самом честном слушании.

Проверим, от чего эта асимметрия зависит, меняя в сцене по одному условию. Пусть обет будет тайным, и пришедший ничего о нём не знает: его доводы обращены теперь только к чувству и к будущему, а о препятствии он не говорит, потому что не подозревает о нём. Разговор для него становится ещё открытее: он не знает исхода и не видит ничего, что могло бы его предрешить. Взаимность чувства, если она есть, он может принять за знак того, что союз состоится, и ничто в разговоре не покажет ему, что это не так. С его стороны встреча выглядит вполне равной: двое, одно чувство, один вопрос, ответ на который ещё предстоит найти вместе. Для связанного же не изменилось ничего: он знает то же, что знал, и так же рано. Асимметрия знания сохраняется целиком, только теперь пришедшему неизвестна даже её причина. Значит, она держится не на осведомлённости пришедшего: от того, что ему известно, зависит лишь, как он читает разговор, но не то, знает ли кто-то из двоих исход заранее.

Снимем обет. Пусть его не было вовсе, а всё остальное осталось прежним: тот же пришедший, те же доводы, та же длина разговора, то же чувство. Второй из двоих — называть его связанным теперь не за что — больше не знает, чем кончится разговор, и узнаёт это вместе с пришедшим, не раньше. Асимметрия исчезает, и оба снова в неизвестности, той самой, в которой проходят почти все встречи, где двое решают что-то, касающееся обоих. Разговор становится настоящим разговором, то есть таким, от которого зависит, чем он кончится. Доводы теперь могут сдвинуть исход, причём в любую сторону, и переубеждённым может оказаться сам пришедший; взаимность чувства, прежде ничего в исходе не менявшая, может стать сильнейшим из доводов. Исход зависит от обоих и не известен ни одному, пока они не договорят. Симметрия вернулась, но не как знание у обоих, а как незнание у обоих: снятие обета не дало пришедшему знания второго, а отняло это знание у самого второго.

Вернём препятствие, но другое. Заменим обет должностным запретом: служба, которую несёт связанный, не допускает союза, который ему предлагают. Или заменим его прежним обещанием, данным кому-то другому и всё ещё остающимся в силе. Доводы пришедшего меняют адресата: теперь он говорит, что правило писалось не для таких случаев, что о прежнем обещании давно никто не вспоминал. Эти доводы остаются теми же по силе и по искренности, и во всём остальном сцена прежняя: та же подготовка, та же взаимность чувства, если она есть, — и тот же исход, известный одному из двоих до первого слова. Запрет, обещание и обет — вещи разной природы, но в этой сцене их различие не видно. Имя «связанный» переходит от обета к запрету и к обещанию без всякой натяжки. Значит, дело не в обете как таковом, не в его содержании и не в том, кому он дан, а в том, что он делает с положением связанного.

Отсюда вопрос, который сцена ставит и на который сама не отвечает: откуда знание, которое ни о ком? Знание бывает о чём-то или о ком-то — о человеке, о месте, о прежнем ходе дел, — и кто заранее знает, чем кончится встреча, почти всегда знает что-то о том, с кем встречается. Чтобы знать, сойдутся ли двое, нужно, казалось бы, знать обоих. Знание связанного касается общего исхода, того, что может случиться только с обоими, но о пришедшем оно не говорит ничего: тот может оказаться любым, говорить сколько угодно долго и с любыми доводами, а знание останется тем же. Оно не выросло из разговора и не нуждается в собеседнике, хотя касается того, что без собеседника не бывает. Не говорит оно ничего и о самом связанном, если понимать под этим его характер и достоинства: он мог бы быть проницательнее или простодушнее, опытнее или неопытнее в таких разговорах, и знал бы то же самое. Знание о встрече, в котором нет ничего ни об одном из её участников, похоже на противоречие, и всё же в сцене оно есть, и есть с первой минуты. Сцена его не объясняет; она позволяет только догадку, которая пока держится на ней одной: знание связанного идёт не от того, каков он, а от чего-то в его положении.

1.2 Молчаливая презумпция совместности

Когда мы узнаём, что общее дело не состоялось — компаньоны разошлись, так и не открыв задуманного предприятия; двое соавторов оставили книгу ненаписанной; союз, о котором долго говорили, не был заключён, — первым мы почти всегда спрашиваем, о чём они не договорились. Вопрос кажется простым любопытством, но в нём уже содержится целая картина случившегося. Он предполагает, что исход решался в разговоре, что у каждой стороны были свои доводы и что одни доводы оказались сильнее других или не оказались достаточно сильными ни у кого. Так мы читаем всякое дело, которое не сбывается без участия нескольких: предприятию нужны деньги и труд каждого из компаньонов, книге — рука каждого из соавторов, союзу — согласие обоих. Исходы такого рода, совместные исходы, требуют вклада от каждого, кого касаются, будь то согласие, подпись или действие, и потому кажутся делом общего убеждения: раз нужны все, то всех и нужно было убедить. Привычку читать совместный исход как плод взаимного убеждения, а его несбытие — как общую неудачу, естественно назвать презумпцией совместности. Молчалива она потому, что её не высказывают, а держат, задавая вопросы вроде этого.

Язык закрепляет эту привычку прочнее любого мнения. Об удавшемся общем деле говорят «договорились», о неудавшемся — «не сошлись», «не сговорились», «у нас не получилось», и во всех этих формах исход принадлежит обоим сразу. Сойтись в одиночку нельзя, и потому отрицание этого глагола тоже раздаётся на двоих: не сошлись — значит, ни один не дошёл до другого. Безличное «не получилось» идёт дальше и вовсе убирает действующее лицо: никто ничего не сделал, просто у двоих что-то не вышло. Так же устроена и официальная формула «стороны не пришли к соглашению»: подлежащее у неё — обе стороны сразу, и отчёт о несостоявшейся сделке не называет того, чья подпись не была поставлена. Сказать иначе можно, но для этого приходится строить фразу, которая звучит как обвинение: «он не согласился» указывает на одного и тем самым делает его ответчиком. Такт, вежливость, нежелание судить подталкивают к общей грамматике, и оптика, закреплённая в самом спряжении глагола, перестаёт быть видна как оптика. В ней говорят, не выбирая её, и потому общая грамматика кажется простым описанием того, что было.

В этой оптике встреча пришедшего и связанного ничем не отличается от любых переговоров. Пришедший предлагает, связанный отвечает, и исход, как кажется, сложится из того, насколько убедительным окажется один и насколько податливым другой. Всё, что есть во встрече, превращается тогда в орудие убеждения: доводы, которые надо подготовить, момент, который надо выбрать, настроение, которое надо уловить, слово, которое надо найти. Ни одна из этих вещей не лишняя, если исход и правда рождается в разговоре, и пришедший, читающий встречу как переговоры, обязан отнестись к каждой всерьёз. Роли при этом распределяются так, что связанный выглядит самой пассивной стороной: его убеждают, он взвешивает, от него ждут, даст ли он себя убедить. Тот, в чьём положении исход решён, предстаёт предметом чужого усилия, а не тем, кто знает ответ заранее. Презумпция не прячет его от глаз, он в центре разговора; она прячет лишь то, что для него в этом разговоре нечего решать.

Даже обет при таком чтении становится доводом другой стороны, пусть самым весомым из всех. На довод отвечают доводом: его можно оспорить, уравновесить, пересилить, и пришедший, который об обете знает, готовится именно к этому. Ответ связанного, когда он звучит, прочитывается тем же способом: не как исход, а как позиция, достигнутая к этой минуте. Позицию можно сдвинуть, если вернуться к ней позже, с иными доводами и в другое время, и потому каждая новая встреча выглядит новым кругом переговоров, а не повторением уже известного. Настойчивость, которая при решённом исходе ничего не меняет, выглядит здесь разумной, ведь переговоры, прерванные отказом, по этой логике ещё не кончены.

Сильнее всего презумпция действует после встречи. Встреча позади, союза не будет, и пришедший ищет, где ошибся: в словах, которых не нашёл, в поспешности, в лишнем слове, в минуте, которую надо было выбрать иначе. Каждый из этих упрёков правдоподобен сам по себе, потому что в любом разговоре найдутся неудачное слово и неверно выбранная минута. Но все они держатся на одном допущении: другое слово или другая минута дали бы другой исход. Самоупрёк пришедшего здесь не черта характера и не лишняя совестливость: он прямо вытекает из такого взгляда. Если исход рождается в переговорах, его несбытие есть изъян переговоров, изъян должен быть чьим-то, и чем добросовестнее отвечала другая сторона, тем вернее он ложится на того, кто убеждал. Пришедший принимает на себя вину за несбытие, которого он не мог ни вызвать, ни предотвратить.

Окружающие скажут об этом мягче: «не сошлись», «не сложилось», «видно, не судьба». В этих утешениях вина с пришедшего как будто снимается, потому что делится поровну или отдаётся обстоятельствам. Но вместе с виной исчезает и связанный: в «у вас не сложилось» для него нет отдельного места, он растворён в общем «вас». Даже он сам, если захочет рассказать о встрече, найдёт в языке ту же общую грамматику: «мы не сошлись», «у нас не вышло». Фразы, которая сказала бы, что всё было ясно одному из двоих прежде разговора, обычная речь не держит наготове; её пришлось бы строить заново, и она прозвучала бы то ли похвальбой, то ли признанием. Так презумпция одним движением прячет того, у кого исход решён, и перекладывает вину на того, кто пытался.

Первая привычка называет несбытие неудачей, и в этом слове скрыта вторая, оценочная презумпция, которая касается уже не того, чей исход, а того, чего он стоит. Для дела, как принято думать, состояться всегда лучше, чем не состояться, а несостоявшееся есть неудача: предприятие, которого не открыли, и книга, которую не написали, числятся потерями, даже если никто не может сказать, что именно потеряно. Первая презумпция раздаёт исход поровну, вторая говорит, как к нему относиться, и вместе они дают больше, чем каждая порознь. Событие общее и при этом неудачное требует объяснения, а объяснение ищут там, где, как считается, всё и решалось, то есть в разговоре. Для пришедшего это значит, что вина, уже положенная на него, оказывается виной за потерю: он упустил то, что, как ему кажется, было достижимо. Отсюда вопрос «что пошло не так?», который задают после всякого несбытия и который заранее предполагает, что что-то шло и могло пойти иначе. У несостоявшегося при таком взгляде нет собственного облика: оно понимается только как нехватка того, что должно было состояться. Верна такая оценка или нет, она входит во взгляд раньше, чем начинается всякое рассмотрение.

Ни одна из двух презумпций не ошибка, и обе верны там, где исход действительно зависит от убеждения. Когда поставщик и покупатель согласуют цену большой партии, итоговая цифра и правда складывается из доводов обеих сторон. Поставщик ссылается на подорожавшее сырьё, покупатель — на предложение конкурента; каждая уступка отвечает на чужой довод, каждое возражение сдвигает цифру, и заранее её не знает никто. Исход здесь к тому же не двоичен: между первым предложением и последним ответом лежит целый ряд возможных цен, и сделка может состояться на любой из них. Если стороны расходятся, «не сошлись в цене» говорит ровно то, что произошло: двигаться могли обе, и обе сдвинулись недостаточно. На месте и вторая презумпция, потому что обе стороны хотели сделки, и для каждой её несбытие означает, что она осталась без того, чего добивалась.

Там, где исход решён, та же оптика вводит в заблуждение, и вводит незаметно. Снаружи такая встреча выглядит так же, как торг о цене: двое, доводы, ответы, и ничто в ней не подаёт знака, что доводам здесь нечего сдвигать. О такой встрече так же естественно спросить, о чём двое не договорились, и так же легко найти ответ: не нашлось нужных слов. Оптика, которая верна достаточно часто, чтобы её не проверяли, переносится и сюда. Суверена прячет не тайна и не хитрость: мы не видим его, потому что заранее смотрим на исход как на общий, а на несбытие — как на поражение.

1.3 Невидимость несбывшегося

В том месте, где река сужается и берега подходят друг к другу ближе всего, моста нет. Когда-то его рассчитали и начертили, выбрали камень для опор, наметили дорогу, которая должна была спуститься к нему с холма, и нашли деньги; но владелец земли на другом берегу отказался её уступить, и дело не пошло дальше чертежа. Построенный мост оставил бы после себя многое: дату открытия, имя подрядчика, опоры в воде, насыпь, по которой к нему подъезжают, настил, который стирают колёса и который время от времени перестилают. Непостроенный оставил в лучшем случае папку с чертежами, которая лежит где-то в архиве и которую никто не открывает. Берег остался таким, каким был: тот же луг, та же тропа к воде, та же лодка у причала. Те, кто переправляется на этой лодке, замечают течение, ветер и время, которое уходит на переправу, но никому из них не приходит в голову, что здесь мог стоять мост.

То же происходит с неподписанным договором и с несостоявшимся союзом. Подписанный договор получает номер в реестре и дату, место в переписке сторон и в их отчётах; из него вырастают поставки, счета, споры, продления, и через много лет по этим следам можно восстановить, с чего всё началось. Неподписанный оставляет черновик, который ни к чему не ведёт и который со временем выбрасывают. Заключённый союз празднуют, о нём рассказывают, у него есть годовщины; от несостоявшегося не остаётся даже дня, в который его можно было бы вспомнить. После встречи пришедшего и связанного у обоих останется память, но это будет память о разговоре, который состоялся, а не о союзе, который не состоялся. У исходов, которые могли произойти и не произошли, потому что кто-то отказал, в языке есть точное имя: несбывшееся. Отказ, от которого исход не сбывается, можно назвать вето, как называют его в советах и собраниях, и всё, что такой отказ производит, есть несбывшееся: не событие, а его отсутствие, у которого нет ни места, ни вещества.

Здесь невидимость зависит уже не от взгляда, а от предмета. Можно смотреть на берег без всяких привычек, внимательно и беспристрастно, и всё равно увидеть только луг, тропу и лодку; можно перебрать реестр от первой страницы до последней и найти в нём только подписанное. Отсутствие моста, который отвергли, ничем не отличается от отсутствия моста, который никто никогда не предлагал, и берег не хранит памяти о том, что на нём что-то намечалось, как через поколение не хранят её и люди по обе стороны реки. Даже то, что сбылось и потом исчезло, оставляет след: от снесённого дома остаётся фундамент, от сгоревшего города — слой золы, и по ним можно восстановить, что там стояло. На месте несбывшегося моста ничего не найдёт и тот, кто станет копать: земля здесь такая же, как в любом другом месте берега. Сама папка в архиве свидетельствует не о несбывшемся, а о сбывшемся, о том, что кто-то сел и начертил, и в описи она значится как проект моста, а не как отказ.

Заметим, что у несбывшегося бывают последствия, и порой немалые: дальний берег остаётся дальним, село за рекой растёт медленнее, чем могло бы, торговля идёт в обход. Но и последствия не несут на себе его отпечатка. Сбывшееся меняет мир, и перемена сама указывает на то, что её вызвало: её видно как разницу между тем, что было, и тем, что стало, и по этой разнице ищут причину. Несбывшееся оставляет мир прежним, и там, где разницы нет, искать нечего. Медленный рост села за рекой выглядит как свойство местности, как дело расстояния и воды, а не как чьё-то решение.

История пишется о сбывшемся, и дело здесь не в пристрастии историков, а в материале, с которым они работают. Хроника записывает, что произошло и когда; архив хранит бумаги, которые что-то закрепили; биография рассказывает, что человек сделал; годовой отчёт учреждения перечисляет открытое, построенное, заключённое. Всё это формы учёта сбывшегося, и графы для несбывшегося в них нет. Когда оно всё же попадает в историю, то попадает туда через то, что сбылось рядом с ним. В начале XVI века Леонардо да Винчи предложил султану Баязиду II перекинуть через Золотой Рог мост в один пролёт; сохранились турецкий перевод письма с этим предложением и набросок в одной из его записных книжек; сам мост построен не был, и почему, источники определённо не говорят. Мы знаем о нём потому, что сохранились бумаги, и помним эти бумаги потому, что их автор — Леонардо: история удерживает здесь то, что было сделано, то есть письмо и рисунок, а не то, что сделано не было. Даже имя, под которым этот мост известен, принадлежит тому, кто его придумал, а не тому, кто мог его построить и не построил.

Асимметрия учёта глубже, чем простое отсутствие записи. У сбывшегося есть дата: мост открыт в такой-то день, договор подписан в такой-то. Когда же мост не был построен? Не в день отказа, потому что в тот день на берегу ничего не изменилось, и не на следующий, а во все дни после, и ни один из них нельзя отметить в календаре. Если через полвека выше по течению всё-таки встанет другой мост, у него будет своя дата, но это будет дата сбывшегося, а тот, что отвергли, так и останется без неё.

У сбывшегося есть и автор, а чаще много авторов, и каждому можно приписать его долю: инженеру — расчёт, подрядчику — работу, городу — деньги. Несбывшемуся автора не приписывают: отказ растворяется среди обстоятельств и в рассказе о непостроенном мосте становится в один ряд с трудным грунтом, нехваткой денег и переменой начальства. Так же устроена биография: она перечисляет, что человек построил, основал, подписал, и тот, чья власть состояла по преимуществу в отказах, выглядит в ней человеком, который сделал немного. Опись учитывает то, что есть, и тех, кто это сделал, а власть, чей результат — отсутствие, в опись не попадает. Поэтому власть над несбывшимся систематически недооценивают: в перечне тех, кто у этой реки что-то решал, владелец земли за рекой не значился бы, хотя нынешний вид обоих берегов определил именно его отказ.

Больше того, самый действенный суверен вовсе не проявляет власти. К связанному редко приходят с предложением, и его отказ правит, ни разу не будучи произнесённым. У непостроенного моста остались хотя бы папка с чертежом и отказ, который кто-то однажды произнёс; здесь не остаётся и этого, потому что не было ни предложения, ни ответа.

Суверену, выходит, есть где спрятаться, и тайников у него три. Он прячется в структуре: то, как исход зависит от вклада каждого, не видно за разговором, в котором звучат доводы, чувства и ответы, но сама эта зависимость не звучит никогда. О мосте спорили, сколько стоит земля, выдержит ли грунт, окупится ли дорога, и ни в одном из этих споров не было видно, на чём в действительности держалось всё дело. Он прячется в прошлом: решающее сделано до встречи, и обет дан прежде, чем пришедший появился. Он прячется в несбывшемся: результат его власти невидим по определению, потому что это отсутствие события, а отсутствие не оставляет следов. Первые два тайника прячут его от взгляда, который смотрит не туда или не тогда: в разговор, а не в то, как устроена зависимость исхода, в настоящее, а не в прошлое. Третий устроен иначе: он скрывает не самого суверена, а то, что суверен сделал.