Громко сопя, на помост неуклюже взобрался рыхлый, щекастый детина, в кумачовой рубахе и кожаном переднике. В пухлых ладонях он неумело держал большой, острый топор-секиру. При его появлении площадь разочарованно взвыла:
– У-у-у-у!.. Неужто, енто палач?!! И где ж такого откопали-то? Кудеярыч куды подевался? Эй ты, мордастый, ответствуй народу, коли спрашивают!
– Занемог… – смущённо сообщил палач, пожимая плечами и шмыгая носом. – Ему нонче утром жёнка дверью палец прищемила, побёг до знахарки припарку ставить.
Весёлый булочник с румяным, как блин, лицом выглянул из-за чёрной спины трубочиста и радостно известил окружающих, глядя на палача из-под ладони:
– Тю! Братцы! Так это ж сосед нашенский, Миколкой-балбесом прозывается. Ай да Миколка, заешь тя короста! Гляди-ка – в палачи подался!
Оттопыренные уши палача густо покраснели. Он торопливо достал из кармана кожаный колпак с прорезями для глаз и попытался надеть его на голову. Но, тщетно – колпак был слишком мал, и натянуть его удалось только на макушку. Толпа злорадно захохотала. Один из купцов, похожий на филина, сердито плюнул.
– Тьфу! Чёрт-те что, а не палач. Кудеярычу в подмётки не годится. Тот секирой-то машет – одно загляденье, словно не головы рубит, а на гуслях играет!
Кое-как, трясущимися руками закатав рукава, палач, стараясь не глядеть на свою жертву, указал Редькину на выщербленную от частого употребления толстую, дубовую колоду.
– Ты… Того… Ложись, давай!..
– Чаво?.. – страдальчески скривился Игнашка. – А-а… На плаху… Господи, помилуй и спаси меня, безгрешного, безвинного!
Принуждаемый стрельцами, он хлопнулся на колени и вытянул на плахе длинную, гусачиную шею. Площадь приумолкла, кое-кто начал торопливо креститься. Бледный, как полотно, словно ему самому сейчас будут рубить голову, палач медленно вскинул секиру. Все, затаив дыхание, ждали… Стало даже слышно, как где-то на чердаках завывают голосистые мартовские коты. В ожидании смертного мига Игнашка зажмурился, но палач, почесав плечом ухо, неожиданно спросил:
– А-а-а… Ты нонче… Молился?
– Это я-то? – прорыдал Игнашка, отрывая голову от плахи, залитой слезами. – Ага, молился. Ажно три раза!
В толпе послышался недоуменный ропот.
– А-а… – всё также, держа секиру над головой, палач наморщил лоб. – А у батюшки, у отца Мирона, исповедался?
– Исповедался. Всё, как есть выложил! – Игнашка истово затряс жидкой бородёнкой. – Что и на дыбе утаил – батюшке поведал!
– Толковал тебе, олуху, – кривоносый стрелец двинул своего напарника локтём под бок, – огоньку, огоньку прибавь ему под пятками – ведь не всё ещё вызнали! Списков-то незаконной знати так и не нашли…
– Чаво-о там!.. – равнодушно сплюнул тот, – Всё едино – голова с плеч. А ты, малый, поспешай. Я нонче не завтракал, дома шти стынут.
– Ишшо успеешь, успеешь, брюхо-то набить! – плаксиво огрызнулся палач, опуская топор и утирая нос рукавом. – Думаешь, легко сечь башку по первому-то разу?! Поди, попробуй… Чёртова работа! Истинно наставляла меня мамынька: читай псалтырь, Миколка, не то, кроме как в палачи – никуда более и не возьмут!..
– Мой-то тоже – дурень дурнем растёт… – вздохнул купец с большой бородавкой на носу, достав из-под полы свой кошель и, побренчав монетами (его приятель побренчал тоже). – И куды б его, к какому делу пристроить? Был бы добрый человек, чтобы приписал к учёному люду – озолотил бы такого благодетеля!
Редькин при этих словах дёрнулся, словно ужаленный осой.
– Простофиля я простофиля! – застонал он, колотя головой о плаху. – И что ж раньше-то не смекнул об этом?! Писал бы дурней в грамотеи, глядишь – одним кнутом и отделался бы…
На площади, тем временем, разгоралось недовольство.
– Эй ты, недотёпа-недотюка! Скоро ль думаешь исполнять царско повеление? – нетерпеливо домогались самые кровожадные. – Чего копошишься? Руби, давай! Тюк – и поминать пойдём. Трактир недалече.
Миколка, закусив губу, снова начал поднимать топор.
– Эх, соколик, – скосив в его сторону глаза, прошептал Игнашка, – да останься я в живых, быть бы тебе не то, что унтер-бакалавром – на самого штабс-магистра бумагу мог бы выправить. Вот те крест!
Миколкины руки в тот же миг словно одеревенели, и он застыл, как каменное изваяние. Но площадь, не в силах дождаться любимого зрелища, разбушевалась не на шутку.
– Руби-и-и-и-и!.. – срывая голос, завопили и завизжали в самых дальних концах площади. – Ру-би! Ру-би! Ру-би! Ру-би!
Пуще всех выходил из себя мужичонка в дырявом кафтане и облезлой шапке с оторванным ухом. Его вопли заглушали всех прочих.
– Креста на тебе нет, Агафошка, пёс ты окаянный! – приподняв над плахой голову, возмущённо возопил Редькин. – Не я ли тебе, бесстыжему, состряпал вольную грамоту за малый жбан прокислого мёду?!
Испуганно заморгав, Агафошка проворно шмыгнул за широченную спину кузнеца. А площадь продолжала неистовствовать:
– Ру-би! Ру-би! Ру-би! Ру-би!..
– Руби, руби, паря, не тяни, – стрелец с плоским, рябым лицом похлопал палача по спине, – а то, кабы, тебе самому не довелось кнута отведать. Да, не приведи господь, от Кудеярыча самолично!
Услышав про Кудеярыча и кнут, палач из бледного стал зеленоватым (купцы тоже, слегка позеленев, снова поспешили запрятать свои кошели). Он стиснул дрожащими, потными ладонями грубое, скользкое топорище и, скривившись, как скупец, которого принуждают резать курицу, способную нести золотые яйца, снова высоко поднял секиру над головой. И в этот миг…
– Сто-о-о-о-о-о-й!!! – заглушая вопли толпы, с дальнего конца площади донеся истошный крик. – Сто-о-о-о-о-й, Мико-о-о-лка-а-а-а-а!.. Не руби-и-и-и-и-и-и!!!
Палач и стрельцы испуганно обернулись, силясь понять, кто и почему кричит. К своему крайнему удивлению они увидели глашатая, который, размахивая руками, сломя голову мчался к эшафоту через плотную толпу, словно перед ним было чистое поле. Несмотря на свои семипудовые телеса, он единым махом заскочил на помост и, задыхаясь, кинулся к Редькину.
– Живой! Слава тебе, господи, живой! Живой! – без конца повторял он, ощупывая Игнашку, словно не веря своим глазам, что шея писаря цела и невредима.
По притихшей площади прокатился недоуменный говор. Охая, глашатай выпрямился и, с трудом переводя дух, выпалил в изумлённую толпу:
– Поми… Помилован! Помилован Игнатий сын Редькин всемилостивейшим царём-батюшкой и жалован серебряным алтыном на водку. Ура государю! Слава всемилостивейшему!
– Ур-ра-а-а-а-а-а!!! – восторженно откликнулась площадь. – Слава всемилостивейшему! Слава Тороватому! Сла-ва! Сла-ва! Сла-ва! Сла-ва!
В одно мгновение всех охватило неистовое ликование. В небо воспарила туча шапок, вслед за которыми над толпой взлетели подброшенные десятками рук здоровила-кузнец и лупоглазый граф, словно именно они избавили от неминучей смерти невинную душу… Те, у кого в кармане бренчала медь, во главе с трубочистом бежали в трактир пить во здравие царя-батюшки и раба божьего Игнатия. Агафошка, хватая трубочиста за чёрный от сажи рукав, восторженно орал, подпрыгивая на бегу:
– Вот етто по-нашенски! Вот уж за что люблю государя!
Проливая счастливые слезы, рыжебородые купцы громко целовались, вновь доставая из-под шуб свои кошели с золотом. Ошеломлённые стрельцы и палач стояли истуканами, не зная – горевать им, или тоже радоваться? Утирая с лица ручьи пота, глашатай причмокнул и, зажмурившись, покрутил головой.
– Ммм… Эх, и повезло вам, ребятушки! Эх, и повезло! Можно сказать, в сорочке родились. Государь-то, как Игнатия помиловать надумал, так погрозился, что, ежели прежде его воли помилованного казнят, вас всех троих – на кол. …
Выпав из задрожавших рук, на помост разом грохнулись бердыши и секира. Стрельцы, отпихивая друг друга, спешно ринулись развязывать узлы на верёвке, стягивающей руки Редькина.
– Ты уж, брат, на нас не серчай, – ворковал рябой, усердно работая ногтями и зубами. – Сам пойми – служба!.. Ежели хочешь, давай, зайдём ко мне, щей похлебаем. Моя жёнка стряпает всех наилучше – язык проглотишь!
– Ну-ка, дай лучше я ножом разрежу эту верёвку. И какого черта ты таких узлов понавязал? – сердито сопел кривоносый. – Лучше, айда, брат, ко мне в гости. Мёдом хмельным угощу, что хоть царю на стол. Ей богу! От моих медов и ворона соловьём запоёт. Ты это… Гм… У меня ж тоже, такой болван вырос – аккурат, палач Миколка. Может, по знакомству поспособствуешь определить его в грамотеи?
– Титыч, как же это вдруг? – Миколка растерянно теребил пуговицу на кафтане глашатая.– То – казнить, то – миловать…
– О-хо-хо, милок! Тут дело хитрое. Как насели на государя все эти липовые князья да графья, так он, бедный, и света белого не взвидел.
– Но… Они же – незаконные!