Девушка и прямая дорога

Анна снова коротко кивнула. Разговаривать с этой женщиной было равносильно попытке наполнить водой решето. Информация лилась потоком, большая часть которой была мусором, но крупицы полезного оседали на дне сознания. Две соседки. Одна предсказуемая, вторая — источник шума. Шум демаскирует.

— Белье получишь в каптерке, — комендантша шлёпнула печать на временный пропуск. — Выдам сегодня казенное, серое. Хочешь нормальное — покупай сама. Полотенце одно вафельное. График дежурств по этажу на стенде. Сегодня пятница, значит, твой черед туалет драить через три дня. Швабра в подвале, красная такая, кривая. Если сломаешь — будешь платить. Вопросы есть?

Вопросов у Анны не было. Ее устраивало всё: скрипящая кровать, общий санузел в конце коридора, необходимость мыть туалеты. Это была идеальная среда для невидимки. Здесь никто не станет заглядывать тебе в глаза дольше двух секунд, проверять пульс по утрам или анализировать твои сны. Здесь можно просто существовать.

— Нет, — ответила она.

— Вот и славно, — комендантша протянула ей ключи на тяжелом деревянном брелоке с выжженным номером «412». — Топай. Третья дверь направо по коридору. Окна во двор, так что пьяные вопли под окнами слушать не будешь, зато будешь нюхать мусорные баки. Привыкай. Свобода стоит дорого, девочка. Особенно когда государство оплачивает счет.

Анна взяла ключи. Деревяшка была теплой и чуть липкой от чужого пота. Она спрятала их в карман джинсов, закинула рюкзак обратно на плечо и вышла из прокуренного кабинета.

Коридор третьего этажа встретил ее тишиной. Большинство жильцов еще были на работе. Только откуда-то издалека, наверное, с кухни, тянуло горелым подсолнечным маслом и слышалось мерное гудение холодильника.

Дверь четыреста двенадцать была обита потертым дерматином, из которого в нескольких местах торчал пожелтевший поролон, похожий на зубы старика. Замок щелкнул сухо и негромко.

Анна вошла внутрь. Запах чужой жизни ударил в лицо. Смесь дешевых духов, пыли и мокрой шерстяной кофты. Маленькая комната метров шестнадцати была плотно упакована чужими вещами. Три кровати, стоящие буквой «П». Между ними втиснуты три скрипучие тумбочки. Слева — платяной шкаф с покосившейся антресолью. Справа — окно, завешанное куском тюля, пожелтевшего от времени и табачного дыма. Под окном стоял круглый стол, накрытый клеенкой в красную клетку. На столе громоздились электрическая плитка с одной работающей конфоркой, чайник и гора немытой посуды.

Анна сделала два шага вперед. Бросила рюкзак на пол возле свободной кровати — той, что стояла у стены, подальше от двери и окна. Самая безопасная позиция. Спиной к стене, обзор на вход и на единственного человека в комнате.

Этим человеком была птица-говорун. Маринка лежала поперек своей кровати прямо в одежде, забросив ноги в грязных кроссовках на спинку. В ушах у нее торчали вакуумные наушники, провод от которых змеился к дешевому плееру на подушке. Она раскачивала головой в такт неслышимой музыке, жевала жвачку с открытым ртом и пускала пузыри. При появлении Анны она даже не открыла глаза.

Вторая соседка, Ирка, видимо, действительно была на смене. Постель заправлена армейским ровным одеялом, на тумбочке — стопка книг в мягких переплетах (любовные романы) и иконка Николая Чудотворца.

Анна села на край своей койки. Старые пружины протестующе взвизгнули. Она провела ладонью по матрасу. Он был тонким, бугристым и пах дезинфекцией. Поверх него лежало то самое казенное белье — жесткое, хрустящее, цвета застиранной половой тряпки.

Она просидела неподвижно минут десять. Просто слушала. Тиканье настенных часов с кукушкой (которая давно разучилась куковать). Храп Маринки, прорывающийся сквозь музыку. Гул машин за окном. Свой собственный пульс в висках. Организм переходил из режима «выживание» в режим «адаптация». Адреналиновый фон снижался, оставляя после себя свинцовую усталость.

Нужно было двигаться. Сидеть на одном месте больше часа — значит позволить мышцам закоченеть, а мыслям — начать рефлексировать. Рефлексия убивает быстрее пули.

Анна встала. Подошла к окну. Отодвинула грязный тюль костяшками пальцев. Во дворе-колодце росли три чахлые березы, окруженные детской площадкой с ржавыми качелями. Возле переполненных контейнеров деловито копались вороны. Обычный пейзаж обычного провинциального города. Никто не смотрел на ее окна. Никто не держал этот район под оптикой. Она была статистической единицей. Нулем в ведомости соцобеспечения.

Она отошла от окна. Открыла свой рюкзак. Первым делом достала томик Канта в мягкой обложке. Положила его на подушку. Затем — металлическую кружку, пачку чая и смену белья. Одежду нужно было постирать. Городская пыль уже начала въедаться в волокна фланели.

Снова взяв ключи, она вышла из комнаты. Коридорный туалет оказался таким же унылым, как и все остальное: кафельная плитка цвета венской плитки, трещины в затирке, один работающий кран на раковине и вечный запах сырости. Но зеркало над раковиной было большим, во весь рост.

Анна остановилась перед ним. На нее смотрела высокая, очень худая девушка. Узкие бедра, острые ключицы, выпирающие под тонкой тканью рубашки. Лицо бледное, почти бескровное — результат жизни под люминесцентными лампами лабораторий. Волосы, которые Макс назвал ангельскими, висели неровными прядями неопределенного русого цвета, стянутые аптечной резинкой в небрежный хвост. Никакой косметики. Губы сжаты в тонкую линию. Глаза… Именно глаза выдавали в ней ошибку системы. Они были слишком спокойными. В них не отражалось ни усталости долгого пути, ни радости обретенной свободы, ни страха перед будущим. Только серый лед и бесконечная глубина пустоты. Взгляд хирурга, смотрящего на операционное поле, а не живого человека, вернувшегося в мир.

Она моргнула. Отражение послушно повторило движение. Девушка в зеркале моргнула еще раз, чуть расслабила мышцы лица, позволив губам принять более естественное положение. Иллюзия человечности. Маска номер сорок семь. Для соседей сойдет.

Анна отвернулась от зеркала. Ей предстояло найти воду. И желательно еду. Деньги, выданные ей при выходе из «Синтеза-4», подходили к концу. Нужно было искать работу. Любую, не требующую документов глубже паспорта и не задающую лишних вопросов.

Спускаться обратно на первый этаж пришлось осторожно. Старая лестница предательски скрипела. Оказавшись внизу, Анна толкнула тяжелую входную дверь и вышла на улицу.

Улица Строителей плавилась в послеполуденном мареве. Асфальт дышал жаром. Солнце теперь светило прямо в лицо, слепя и заставляя щуриться. После прохлады общажного коридора уличный воздух казался густым и вязким, как сироп.

Она поправила лямку рюкзака и пошла вдоль дома, ориентируясь на шум главной дороги. Ей нужен был супермаркет эконом-класса, виденный ею еще из окна «Лады», или хотя бы ларек с холодной питьевой водой. Горло снова начало першить от пыли.

Дом заканчивался глухой торцевой стеной, покрытой граффити сомнительного художественного качества. Дальше начинался небольшой пустырь, заросший высоким сухим бурьяном и кустами дикой акации. Тропинка вела через него к продуктовому магазину с выцветшей вывеской «Продукты 24».

Анна ступила на тропинку. Высокая трава цеплялась за шнурки ботинок. Над головой лениво гудели жирные зеленые мухи. Пахло нагретой землей, горькой полынью и чем-то сладковато-гнилым — вероятно, где-то в траве валялся труп животного.

Она прошла половину пути через пустырь, когда услышала впереди треск веток. Резкий, неумелый. Кто-то шел навстречу, продираясь через кусты напролом, не разбирая дороги.

Инстинкты Анны сработали мгновенно. Она сошла с утоптанной тропы вправо, прячась за густой ствол старой акации, и замерла. Рука сама легла на клапан кармана, где мог лежать нож, но пальцы схватили лишь пустоту — холодное оружие осталось в камере хранения вокзала вместе с остальным запрещенным скарбом.

Треск усилился. На открытое пространство тропинки вылетел человек. Это был парень лет двадцати пяти. Высокий, нескладный, одетый в белую рубашку с коротким рукавом, которая вылезла из брюк и пузырилась на спине. Галстук болтался на шее развязанной петлей. Брюки явно были ему коротки, обнажая полоску незагорелой кожи над нелепыми остроносыми туфлями. Пот тек по его лицу ручьями, заливая глаза, отчего он постоянно щурился и часто моргал. Вид у него был такой, словно он пробежал марафон в костюме офисного работника.

Парень остановился посреди тропинки, тяжело дыша и хватая ртом раскаленный воздух. Его грудь ходила ходуном. Заметив Анну, вышедшую из-за дерева, он вздрогнул, но тут же расплылся в широкой, какой-то отчаянной улыбке.

— Нашел! — выдохнул он, делая шаг к ней. — Господи, я вас нашел!

Анна осталась стоять под защитой акации. Она не сдвинулась ни на сантиметр, внимательно изучая вторженца. От него пахло дешевым парфюмом, одеколоном «Шипр» вперемешку с мятной жвачкой, и острым, кислым запахом паники. Паники не агрессивной, животной, а социальной — страха опоздать, сделать что-то не так, выглядеть глупо.

— Простите, ради бога, что напугал, — парень попытался пригладить влажные волосы дрожащей рукой, окончательно испортив прическу. — Я бегаю по всему району. Думал, упущу. Время — самый жестокий тиран, правда? Оглянуться не успел, а солнце уже садится.

Он говорил быстро, захлебываясь словами, словно боясь, что если сделает паузу, она исчезнет.

— Вы ведь та самая девушка? С трассы? Которая пешком идет? Я видел, как вы шли. Сначала думал — показалось. Мираж. Стоит такое видение посреди апокалипсиса, ветер платье треплет… У вас лицо светилось. Честно. Я даже руль бросил, чуть в столб не вписался. Потом очнулся, дал по газам, хотел догнать, поговорить, предложить помощь, но эти ямы… подвеску жалко стало, честное слово. Разворачиваться на мосту — гиблое дело, гаишники пасут. Решил ехать вперед, оставить машину у офиса и перехватить вас здесь. Я знал, что вы пойдете к жилью. Логистика проста. Интуиция старого охотника!

Пока он говорил эту сумбурную, горячечную речь, Анна методично сканировала его. Одежда: куплена в сетевом магазине распродаж, сидит мешком. Обувь: модельные туфли, совершенно неподходящие для ходьбы по пересеченной местности, стерты на мысках — значит, много ходит по асфальту, работа «белый воротничок». Руки: гладкие, без мозолей, ногти аккуратно подстрижены, но под ногтями траурная кайма — моет посуду вручную, скорее всего, живет один или снимает комнату с плохими удобствами.

Но главным был букет. Огромный, неряшливый, размером с хорошую копну сена, который он судорожно сжимал в левой руке. Дикие полевые ромашки, колокольчики, какие-то желтые метелки сушеницы. Цветы были вырваны с корнями, длинные стебли перепачканы жирной землей, листья местами оборваны. Букет источал терпкий травянистый аромат, перебивающий даже запах его пота.

Парень заметил, куда направлен ее взгляд. Его лицо, и без того румяное от бега, вспыхнуло еще ярче. — Это вам! — провозгласил он торжественно, будто вручал государственную награду. — Собрал сам. Специально. Знаете, магазинные розы — это мертвые цветы. Их везут в рефрижераторах, убивают газом, они не пахнут жизнью. А эти… Эти живые. Я смотрю на вас и понимаю — вам нужны только живые вещи. Искренние. Настоящие.

И тут произошло нечто странное. Парень вдруг резко согнул колени и рухнул на одно колено прямо в дорожную пыль. Сухая трава царапнула его брюки, оставив зеленый след.

Анна инстинктивно напряглась. Позиция на одном колене открывала шею нападающего, но делала уязвимым самого наблюдателя. Это был классический жест подчинения или угрозы. В ее мире люди вставали на колени только перед комиссией по этике, вымаливая прощение за проваленную миссию.

— Я знаю, это выглядит безумно, — горячо зашептал парень снизу вверх, глядя на нее восторженными, собачьими глазами. — Мы знакомы пять минут. Вернее, я знаком с вашим образом. Но иногда секунды достаточно, чтобы понять — вот она. Моя судьба. Мой горизонт. Я бродил по жизни, как слепой котенок, тыкался носом в чужие углы, искал смысл в отчетах квартальной прибыли. А потом увидел вас. И понял: смысл — это способность видеть красоту там, где другие видят только грязь. Вы идете по обочине мира, и мир расступается перед вами.

Он протянул к ней свободную руку, но не пытался коснуться. — Меня зовут Лев. Как хищника, только доброго. Я работаю младшим аналитиком в конторе «СтройИнвестГрупп». Коплю на ипотеку. Жизнь скучная, признаю. Серая. Но клянусь богом, если вы скажете хоть слово… Одно единственное слово… Я брошу всё. Прямо сейчас. Оставлю галстук на этом чертовом пустыре, позвоню начальнику и скажу, что увольняюсь. Пойду за вами босиком до края земли. Я буду носить вас на руках. Я буду ловить каждое ваше дыхание. Весь мир ляжет пылью к вашим ногам, только… только посмотрите на меня. Признайте, что я существую.

Его голос дрогнул на последнем слове. Он выглядел абсолютно, пугающе искренним. Таким искренним может быть либо святой, либо клинический идиот, либо человек, принявший лошадиную дозу стимуляторов.

Анна молчала. Она смотрела на него сверху вниз, переводя взгляд с его мокрого, сияющего лица на огромный пучок сорняков в его руке.

Ромашки были сорваны здесь. На этом самом пустыре. Она видела точно такие же желтые сердцевинки в трех метрах слева от тропинки, когда пряталась за дерево. Земля на корнях была свежей, влажной — значит, он выдрал их буквально минуту назад, увидев ее фигуру на выходе из-за домов.

Весь этот полет души, вся эта готовность бросить ипотеку и карьеру младшего аналитика строились на десяти секундах наблюдения за уставшей девушкой с тяжелым рюкзаком. Ему не нужна была она. Ему нужен был образ. Идеальная, недосягаемая муза, спустившаяся с небес на грешную землю улицы Строителей. Он влюбился не в Анну Воронову — закрытую систему с подавленной эмоциональной реакцией. Он влюбился в собственную романтическую иллюзию. В кино, которое крутилось у него в голове.

Эта мысль вызвала внутри не гнев и не страх. Вызвала скуку. Тяжелую, всепоглощающую скуку, приправленную легким оттенком брезгливости. Очередной претендент на спасение. Очередной донор эмоций, ищущий, куда бы их слить.

Лев воспринял ее молчание по-своему. Его глаза заблестели еще сильнее, готовые исторечь слезами экзальтации. — Вы испытываете меня, — прошептал он благоговейно. — Проверяете глубину моего чувства. Я выдержу. Я могу стоять так вечно. Неделю. Год. Пока вы не смягчитесь. Говорят, ваша порода женщин любит стойкость.

Анна перевела взгляд на свои тяжелые армейские ботинки. Толстая рифленая подошва стояла в сантиметрах от его выставленного колена. Один короткий шаг вперед — и хрящ коленной чашечки превратится в кашу. Эффективно, тихо, обратимо только хирургически. Но привлекать внимание полиции сломанной конечностью в первый же день выхода в город было стратегически неверно.

Она сделала ровно полшага в сторону, обходя его по дуге. Обходя его фигуру, букет, распростертое в пыли тело и всю эту сцену дешевой мелодрамы.

Лев этого не ожидал. Его монолог предполагал паузу. Драматическое противостояние взглядов. Возможно, падение девушки в его объятия. Но никак не то, что объект поклонения просто переступит через него, как через поваленное бревно.

— Куда вы? — растерянно спросил он, поворачивая голову вслед. Голос потерял свою трубную торжественность, став обычным, немного обиженным голосом молодого парня. — Я же объясняю… Я серьезен!

Анна остановилась. Медленно повернула голову. Посмотрела на него своим фирменным пустым взглядом, от которого полчаса назад скис блондин Макс.

— Усилия, — произнесла она. Слово прозвучало глухо, но в абсолютной тишине пустыря оно ударило, как камень. — Ты не приложил усилий.

Лев заморгал, не понимая смысла фразы. — Что? О чем вы? Я бежал! Я упал! Я собрал лучшие цветы во всем районе! Посмотрите, какая композиция! Тут гамма золотого сечения соблюдена!

Анна едва заметно качнула головой. — Ты нарвал их здесь. Сорвал зубами стебли, чтобы успеть, пока я не ушла. Запыхался, потому что трусцой обогнул квартал. Купил дешевый одеколон утром, чтобы заглушить запах одиночества в своей съемной квартире. Ты потратил двадцать минут своего обеденного перерыва. Это не жертва. Это импульсивная покупка внимания.

Она говорила монотонно, перечисляя факты, как протокол осмотра места происшествия. Каждое слово было точным диагнозом его романтизма. — Цветы должны стоить дорого. Не деньгами. Временем. Мужчина должен лезть через забор частного сада в три часа ночи, рискуя получить заряд соли в ягодицу от сторожа. Или ехать сорок километров в лес, зная, что единственный редкий сорт растет на болоте, среди гадюк. Или выращивать их год на подоконнике, поливая слезами, потому что у него аллергия на латекс перчаток. То, что дается даром, не имеет ценности. Ты предлагаешь мне пыль.

Лев сидел на земле с открытым ртом. Букет в его руках начал ощутимо никнуть под палящим солнцем. Белые лепестки желтели на глазах.

— Но… любовь не измеряется ценой забора, — пролепетал он, цепляясь за остатки своей возвышенной картины мира. — Любовь — это порыв! Это душа! Я отдал вам порыв всей моей души!

— Твоя душа пахнет «Шипром» и страхом перед начальником отдела, — отрезала Анна. — Встань. Ты простудишь простату. И почисти брюки, на штанине слизняк.

Она развернулась полностью и пошла дальше по тропинке, не оглядываясь. Шла спокойно, размеренно, позволяя лопаткам расслабиться. Она слышала за спиной возню, шуршание травы и тяжелый, разочарованный вздох.

— Психопатка, — долетел до нее тихий, злой шепот Льва, когда она уже почти дошла до конца пустыря. — Снежная королева. Тебе лечиться надо.

Обычная реакция обманутого ребенка, у которого отобрали игрушку. Сначала обожание, потом агрессия. Стандартный цикл привязанности.

Анна вышла на асфальтированную дорожку, ведущую к черному ходу супермаркета. Звук изменился — каблуки туфель Льва дробно застучали сзади. Он пошел параллельным курсом, по тротуару, очевидно, надеясь на последний диалог. Или просто отказываясь верить, что спектакль окончен.

Они шли так минуты две. Параллельные прямые, которые никогда не пересекутся. Лев сопел, пыхтел, пару раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но встречал холодный профиль Анны и снова закрывал его. Наконец он не выдержал. Догнал ее быстрым шагом и преградил путь, растопырив руки.

— Хорошо! — выпалил он, тяжело дыша. — Хорошо, будь по-вашему! Вы хотите доказательств? Хотите крови? Ха! Получайте!

Он театральным жестом отбросил в сторону злосчастный букет. Ромашки рассыпались по асфальту жалкой грудой мусора. — К черту флористику! — орал он, привлекая внимание редких прохожих. — К черту материальное! Я сказал, что брошу мир к вашим ногам? Я сделаю это!

Он вдруг схватился за узел своего галстука. Дорогой, шелковый, в синюю диагональную полоску. — Символ корпоративного рабства! Символ моей клетки!

Одним резким движением он рванул ткань. Послышался сухой треск лопающихся нитей. Галстук остался у него в кулаке. Толстая женщина с авоськой, проходившая мимо, перекрестилась и ускорила шаг. Двое подростков на лавочке заржали в голос.

— Лев, бухгалтер, уволен! — прокричал парень в небо. — Слышите?! Свободен! Теперь между мной и вечностью нет преград! Кроме вашей холодности! Но лед тает, верно? Лед всегда тает перед истинным пламенем!

Он сделал шаг к ней, раскрывая объятия. Рубашка топорщилась на животе, галстук волочился по земле, как дохлая змея.

Анна посмотрела на него. Затем на разбитые вдрызг модельные туфли, которые уже начали окрашиваться кровью на больших пальцах — последствия бега по пустырю. На пятна пота под мышками белой рубашки. На счастливый, абсолютно невменяемый оскал.

Она не стала ждать продолжения. Не стала вступать в полемику. Молчание в данном случае могло быть расценено как поощрение или приглашение к физическому контакту.

Анна сделала быстрый, скользящий шаг влево, уходя с линии его атаки. Ее плечо слегка задело его грудь — легкий, почти дружеский толчок. Для обычного человека это значило бы просто потерю равновесия. Но Анна вложила в это касание точный вектор силы, используя инерцию собственного тела и вес рюкзака как противовес.

Лев, находившийся в состоянии аффекта и стоявший на ослабевших от бега ногах, не смог компенсировать смещение центра тяжести. Он нелепо взмахнул руками, зацепился собственным развязанным шнурком за бордюрный камень и с громким, совсем не героическим криком «Ой-блять!» рухнул в придорожную канаву, полную горячего песка и окурков.

Он приземлился крайне неудачно. Прямо на тот самый огромный букет ромашек, который выбросил секундой ранее. Сухие стебли спружинили, и Лев уткнулся лицом в мягкую, но колючую массу цветов и земли.

Наступила тишина, нарушаемая только писком покрышек на трассе и возмущенным кудахтаньем тетки с авоськой, которая теперь снимала происходящее на кнопочный телефон.

Анна стояла на краю тротуара. Она посмотрела на беспомощно барахтающегося в канаве парня. Его дорогой галстук обмотался вокруг ноги, превратившись в удавку. Белая рубашка на спине лопнула по шву. Из носа текла кровь — следствие удара о твердую землю.

Он поднял голову. По его подбородку размазалась земля пополам с зеленью. В глазах стояли настоящие, крупные слезы боли и унижения.

— За что? — сипло спросил он. — Я же… я же душу открыл…

Анна наклонилась. Наклоняться к поверженному противнику — грубейшая ошибка. Но ей нужно было, чтобы он услышал. Чтобы слова отпечатались в его воспаленном сознании и навсегда отбили желание играть в рыцарей.

— Ты хочешь бросить мир к моим ногам? — тихо спросила она. Ее голос звучал ровно, но перекрыл шум улицы. — Зачем мне твой мир, Лев? Он состоит из ипотеки, начальника-самодура и синтетических волокон этой рубашки. Мне некуда класть твой мир. У меня есть только рюкзак. Там место занято Кантом и сменой белья.

Она выпрямилась. Поправила лямку на плече. — Цветы растут везде. Даже в грязи у теплотрассы. Это не подвиг — их сорвать. Подвиг — вырастить сад там, где ничего не растет годами. Возвращайся в свой «СтройИнвестГрупп», Лев. Приклей галстук на клей-момент. Помой туфли. И полей фикус на окне. Это потребует большего усилия, чем бегать за незнакомками по пустырям.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь. Спиной она чувствовала его полный немого ужаса и обожания взгляд. Он принял ее отказ за высшее испытание. Он наверняка решил, что она проверяет его на прочность духа, и завтра явится с новым, еще более безумным поступком.

Анна прибавила шаг. Ей срочно нужна была вода. Холодная, дешевая, без газа. И антисептик. День обещал быть длинным, а количество городских сумасшедших на квадратный метр превышало допустимые нормы биологической безопасности.

Возле входа в супермаркет, прислонившись к тележковому парку, стоял охранник — грузный мужчина в черной форме, с дубинкой на поясе. Он лениво жевал хот-дог, наблюдая за улицей. Когда Анна проходила мимо, он смерил ее оценивающим взглядом — от грязных ботинок до растрепанных волос — и презрительно сплюнул на асфальт семечковую шелуху.

Она проигнорировала его, как игнорировала ревущего в канаве Льва. Охранник был частью ландшафта. Функциональный элемент архитектуры торгового центра. Такие люди существуют для поддержания порядка, а порядок Анны Вороновой находился глубоко внутри ее черепной коробки, куда никому не было доступа.

Она толкнула тяжелую стеклянную автоматическую дверь. Прохлада кондиционера обрушилась на нее приятной волной. Механический женский голос сверху вежливо сообщил: «Добро пожаловать».

Звук захлопнувшейся за спиной двери отсек рев моторов, крики неудачливых романтиков и запах городской гари. Впереди простирались ярко освещенные ряды с товарами первой необходимости. Начиналась новая жизнь, состоящая из выбора самой дешевой лапши быстрого приготовления и поиска работы в разделе «Требуются» бесплатной газеты объявлений.

Глава 3. Владелец черного БМВ

Кондиционированный холод супермаркета «Пятерочка» был стерильным и безжизненным, как прозекторская. Он не освежал — он вымораживал запахи, звуки и саму суть человеческого присутствия, превращая покупателей в молчаливые тени, скользящие между стеллажами с одинаковыми желтыми ценниками. Анна остановилась сразу за входной рамкой, пропуская спешащую семью с переполненной тележкой.