Воин Севера
Он сделал шаг вперёд. Толпа расступилась.
— Они ошиблись.
Адам посмотрел на лица выживших. На женщин, потерявших всё. На солдат, которые не смогли защитить свой дом. На стариков, которые пережили своих детей. Он видел в их глазах страх. Но под страхом — искру. Тлеющий уголёк, который ещё можно раздуть. Он думал: что я могу им дать? Не хлеб. Не воду. Не стены. Я могу дать им только ненависть. И, может быть, этого достаточно, чтобы они дожили до утра. Может быть, ненависть — это единственное, что не гниёт. Единственное, что не боится холода. Единственное, что остаётся, когда всё остальное отнято.
— Я не буду собирать армию, — продолжил он, и в его голосе появилась сталь. — Армия — это строй. Это знамена. Это медлительность. Армию можно увидеть. Армию можно встретить. Армию можно пересчитать и понять, куда она идёт. Я не дам им такой роскоши. Я не дам им знать, сколько нас. Я не дам им знать, где мы. Я не дам им знать, когда мы придём.
Он поднял меч отца, и клинок блеснул в свете костра. На лезвии всё ещё виднелись тёмные пятна. Кровь. Пепел. Память.
— Я буду бурей. Я буду тем, чего они не ждут. Я пойду один, ибо один воин Севера стоит тысячи южан. Я буду их кошмаром. Я буду их смертью. Я буду тем, кто придёт ночью и исчезнет до рассвета. Я буду тем, кто заберёт их детей так же, как они забрали наших. Я буду тем, кто сожжёт их дома так же, как они сожгли наши.
Он говорил тише, но каждое слово падало в толпу, как камень в холодную воду. Кто-то заплакал. Кто-то закрыл лицо руками. Кто-то сжал кулаки. Адам видел, как в глазах людей загорается тот же огонь, который пожирал его изнутри. Он знал, что этот огонь не согревает. Он знал, что этот огонь сжигает всё, к чему прикасается. Но он также знал, что без него они не выживут.
— Я не прошу вас идти со мной. Вы слабы. Вы изранены. Ваше место здесь. Восстановите то, что осталось. Соберите камни. Залечите раны. Ждите. Если я вернусь — мы отстроим Грифон заново. Если не вернусь — вы расскажете своим детям, что был тот, кто не смирился.
Тишина. Только треск костра и далёкий вой ветра в горах. Адам ждал. Он не знал, что скажут они. Он не знал, поймут ли они его. Он не знал, не назовут ли его трусом, который бросил их умирать. Но он знал, что не может взять их с собой. Он не мог вести за собой калеку, ребёнка, старика. Он не мог смотреть, как они умирают на южных дорогах, в чужих лесах, под чужим солнцем. Их смерть была бы на его совести. А его совесть и без того была слишком тяжёлой.
Потом мастер Ольгерд, всё ещё стоящий на коленях, поднял голову. Его глаза блестели от слёз, но голос был твёрд.
— Мы не пойдём с тобой, господин, — сказал он. — Но мы будем ждать. Мы будем молиться. И если ты вернёшься — мы встретим тебя как короля.
Адам кивнул. Больше он ничего не сказал. Слова были лишними. Он посмотрел на старика, на его изувеченную руку, на его седые волосы, на его упрямый взгляд. Он запомнил это лицо. Он запомнил все лица. Он знал, что если забудет их, то всё потеряет смысл.
Он повернулся и пошёл к погребальному костру. Его построили на месте главного зала — там, где лежали тела короля, королевы, братьев и сестёр Адама. Он сам уложил их. Сам облил маслом. Сам поднёс факел. Он не позволил никому помочь. Это было его право. Его долг. Его проклятие.
Он смотрел на тела и вспоминал. Вот отец. Сильный, гордый, слишком честный для этого мира. Он всегда говорил: «Король должен быть щитом, а не мечом». Но щит разбился. Вот мать. Тихая, тёплая, пахнущая травами и молоком. Она пела ему колыбельные, когда он боялся темноты. Теперь темнота пришла за ней. Вот братья. Старший, который учил его держать меч. Младший, который всегда прятался за его спиной. Вот сёстры. Одна с смешными косичками. Другая совсем маленькая, которая ещё не умела говорить. Он не знал, что страшнее: помнить их или забыть. Он боялся, что если забудет — предаст. Он боялся, что если вспомнит — сойдёт с ума. И всё же он смотрел. Не отводил глаз. Не позволял себе отвернуться. Он хотел запомнить каждую чёрточку, каждую деталь, каждую тень на их лицах. Он хотел запомнить их мёртвыми, чтобы потом, когда придёт время, узнать их среди живых. Если они вернутся. Если вообще что-то вернётся.
Огонь вспыхнул мгновенно, словно только и ждал этого. Пламя взметнулось в ночное небо, разгоняя тьму на сотни шагов вокруг. Адам стоял и смотрел, как горят его родные. Как горят его детство, его память, его прошлое. Он не отводил глаз. Не позволял себе отвернуться. Он чувствовал жар на лице, но внутри него по-прежнему был холод. Он думал: если боги существуют, пусть они смотрят. Пусть они видят, что они позволили. Пусть они запомнят это. Пусть они боятся.
Когда огонь начал стихать, он подошёл к костру. Взял горсть пепла — ещё тёплого, смешанного с костями. Сжал в кулаке. Поднял руку к небу.
— Клянусь на этом пепле, — произнёс он. Голос его не дрогнул. — Клянусь на костях моей семьи. Клянусь на крови Грифона. Я не остановлюсь. Я не сдамся. Я не умру, пока последний из рода Дракона не заплатит за это. Клянусь.
Он разжал кулак, и пепел развеялся по ветру. Унесся на юг. Туда, где ждал враг. Адам смотрел ему вслед, и в его голове звучали слова, которые он не произнёс вслух: «Даже если мне придётся стать чудовищем. Даже если мне придётся забыть, что такое милосердие. Даже если мне придётся умереть одному, в грязи, без имени, без могилы. Я сделаю это. Я обещаю вам. Я обещаю».
Адам поднял с земли дорожный плащ, накинул его на плечи. Проверил меч. Затянул ремни. Он не взял ни еды, ни воды, ни лошади. Только клинок отца и свою клятву. Он знал, что голод — это боль, которую можно терпеть. Он знал, что жажда — это боль, которую можно обмануть. Он знал, что смерть — это не самое страшное. Самое страшное — жить, зная, что мог отомстить, но не отомстил.
Он пошёл на юг. Пешком. Один.
Выжившие смотрели ему вслед. Они стояли на коленях в пепле своего дома, и в их глазах горел тот же огонь, что пожирал погребальный костёр. Они не молились богам. Они молились ему. Они не просили о помощи. Они просили о мести. Они не плакали. Они ждали.
И когда его фигура растворилась в темноте, старуха, та самая, что первой назвала его Спасителем, прошептала:
— Он вернётся. Он вернётся, и мир сгорит.
Ветер подхватил её слова и унёс на юг. Туда, где спал Дракон, не подозревая, что буря уже в пути.
Глава 3. Тень на границе
Граница между Грифоном и землями Дракона проходила по реке, которую местные называли Студеной. Никто уже не помнил, кто дал ей это имя. Может быть, её назвали так за ледяную воду, от которой сводило зубы и немели пальцы. Может быть, за то, что она забирала людей так же равнодушно, как зима забирает стариков: без злобы, без спешки, просто потому, что таков её закон. А может, имя пришло из ещё более древних времён, когда по берегам жили племена, поклонявшиеся рекам как богам, и Студеная была для них не водой, а границей между миром живых и миром теней.
Вода в ней была чёрной от горной породы. Река начиналась где-то высоко в скалах, где снег не таял даже в разгар лета, и несла вниз холод, от которого кости становились хрупкими, а дыхание вырывалось изо рта белым паром даже в тёплые дни. Она текла по узкому каменному ложу, стиснутая скалами, и казалось, что она движется не по земле, а сквозь саму тьму. В некоторых местах течение было таким быстрым, что вода не успевала отражать небо. В других — замирала в глубоких омутах, и тогда в ней можно было увидеть собственное лицо: тёмное, размытое, чужое.
Говорили, что если человек упадёт в Студеную зимой, он умрёт раньше, чем успеет вынырнуть. Сердце остановится от холода, лёгкие сожмутся, и река унесёт тело, не давая ему ни шанса, ни молитвы. Летом — протянет до утра, но лихорадка всё равно заберёт его. Она придёт ночью, с жаром и бредом, и к рассвету человек будет уже не человеком, а пустой оболочкой, из которой выпили жизнь. Река не прощала никого. Она не делала различий между воином и ребёнком, между виноватым и невинным, между тем, кто переходил её по своей воле, и тем, кого бросили в неё силой. Она просто текла — чёрная, тихая, вечная. Она была свидетельницей сотен смертей и не сохранила ни одной. Она была равнодушна, как время, и так же неостановима.
На северном берегу ещё оставался запах гари. Он въелся в землю, в камни, в кору деревьев. Он не выветривался, не смывался дождём. Казалось, сам воздух Грифона был пропитан пеплом. На южном берегу пахло иначе: сыростью, мхом, речной водой и далёким дымом чужих костров. Там начинались земли Дракона. Там была другая жизнь. Там люди ещё не знали, что их покой скоро закончится.
Адам вошёл в Студеную на рассвете третьего дня пути. Он не спал. Не ел. Тело его двигалось на чём-то ином — не на силе мышц, а на силе воли, которая давно перестала быть человеческой. Он не чувствовал голода. Не чувствовал усталости. Он вообще мало что чувствовал с той ночи на пепелище. Тогда, среди обугленных балок и остывающих углей, в нём что-то оборвалось. Тихо, без крика, без слёз. Просто в какой-то момент он понял, что больше не может плакать. Не потому, что выплакал всё, а потому, что слёзы стали бесполезны. Мертвым не нужны слёзы. Живым — тоже, если они хотят выжить.
Вода обожгла его. Не холодом — огнём. Так иногда бывает: ледяное кажется раскалённым, потому что тело отказывается верить в холод. Он сделал первый шаг, второй, третий. Река подхватила его, потянула за собой, попыталась сбить с ног. Он не упал. Он шёл, наклоняясь против течения, вгрызаясь ногами в каменистое дно. Вода доходила до груди. Она давила на рёбра, как чужая рука, пытающаяся остановить сердце. Она заливалась за пазуху, набивалась в сапоги, обжигала кожу. Но он не чувствовал холода. Он смотрел на свои руки и видел не кожу, а инструмент. Руки, которые держали плуг, теперь держали клинок. Руки, которые когда-то касались тёплой земли, теперь касались только стали и крови. Руки, которые когда-то гладили по голове младшую сестру, теперь умели только убивать.
Он не думал о прошлом. Не думал о будущем. Он думал только о следующем шаге. О следующем вдохе. О следующем ударе. Мысли стали тихими, ровными, как застывшая вода. В них не было места ни страху, ни надежде. Только цель. Только клятва. Только пепел Грифона, который он нёс в себе, как вечный огонь.
Когда он вышел на южный берег, с его одежды стекала ледяная вода, а губы посинели. Волосы прилипли ко лбу. Пальцы не гнулись. Он попытался сжать кулак и не смог. Он посмотрел на свою руку и равнодушно отметил, что она похожа на руку мертвеца. Может быть, он и был мертвецом. Может быть, река забрала последнее, что оставалось от человека, и оставила только тень. Но тень умеет ходить. Тень умеет ждать. Тень умеет убивать.
Он не стал разводить огонь. Огонь привлёк бы внимание. Он не стал переодеваться. У него не было другой одежды. Он просто пошёл вперёд, оставляя за собой мокрые следы, которые быстро высыхали на чужой земле.
Земли Дракона встретили его чужими запахами. Здесь пахло не гарью, а специями, дымом костров, жареным мясом, нагретой землёй. Здесь воздух был мягче, чем на севере, и в нём не было той колючей горечи, к которой он привык. По дорогам шли караваны. Крестьяне везли зерно, вино, ткани. Дети играли у обочин. Женщины смеялись у колодцев. Мужчины чинили телеги и спорили о ценах. Кузнецы стучали молотами, торговцы расхваливали товар, собаки лениво лежали в пыли. Всё это было так обыденно, так просто, так живо, что Адам на мгновение почувствовал себя пришельцем из другого мира. Он и был пришельцем. Он пришёл из мира, которого больше нет.
Они не знали, что где-то на севере сгорело королевство. Они не знали, что пепел Грифона ещё не осел на землю. Они спали в своих домах, растили детей, торговали на базарах, ссорились из-за урожая, жаловались на налоги, мечтали о лучшей жизни. Они не были солдатами. Но их руки были по локоть в крови Грифона — пусть даже они сами этого не понимали. Их спокойствие было построено на костях. Их сытый сон был оплачен чужой смертью. Их мир стоял на фундаменте из пепла.
Адам не мог простить им этого. Не мог простить того, что они жили дальше, когда его мир перестал существовать. Он смотрел на женщин, которые смеялись у колодцев, и думал: «Вы смеётесь, потому что не слышали криков. Вы пьёте воду, потому что не видели, как она краснеет. Вы спите, потому что не знаете, что смерть уже перешла границу». Он не испытывал ненависти к этим людям. Ненависть — слишком тёплое чувство. Она требует огня. Она требует страсти. Она требует сердца. А в нём остался только холод. Он просто знал, что они — часть той машины, которая уничтожила его дом. И если он хочет разрушить машину, ему придётся начать с её частей.
Он шёл по южной дороге, не скрываясь, но и не привлекая внимания. Обычный путник. Усталый, грязный, молчаливый. Никто не заговаривал с ним. Никто не спрашивал, откуда он. В этих землях хватало беженцев, бродяг, наёмников. Война где-то далеко на севере казалась им чужой сказкой. Они слышали о ней, но не верили. Смерть всегда кажется далёкой, пока не постучит в дверь. Адам смотрел на них и думал: «Вы узнаете. Скоро узнаете».
Иногда он останавливался и прислушивался. Он слышал, как люди говорят о короле. Они называли его Мудрым. Они говорили, что он принёс порядок, что он защитил их от хаоса, что он объединил земли Дракона в единое королевство. Они не знали, что этот порядок был построен на войне. Они не знали, что за их мир платили другие. Они видели только свет, но не видели тень, которую он отбрасывал.
Адам не спорил с ними. Он не мог спорить. Он не был проповедником. Он был приговором. Он нёс в себе не слова, а огонь. И этот огонь должен был говорить за него.
Первый форпост на его пути назывался «Красный Клык». Крепость врезалась в скалу, как зуб в челюсть, — отсюда и имя. Она стояла на перекрёстке дорог, там, где северный тракт встречался с южным, и контролировала всё, что двигалось между границей и внутренними землями. Высокие стены, сложенные из красноватого камня, единственная башня, гарнизон в три сотни человек. Здесь проверяли торговые караваны, здесь отдыхали гонцы, здесь начиналась южная дорога. Крепость была глазами и ушами Дракона на границе. Пока она стояла, каждое движение на севере было известно королю. Каждый слух, каждая тень, каждый шорох — всё стекалось сюда и оттуда шло дальше, в столицу.
Красный Клык не был просто крепостью. Он был узлом, который связывал север и юг. Он был замком, который запирал границу. Он был памятью о том, что Дракон всегда смотрит. И Адам знал, что первый удар должен быть по узлу. Не по руке, не по ноге, не по пальцу. По сердцу. По глазу. По тому месту, где боль будет самой сильной.
Он стоял на холме в миле от стен и смотрел на неё. Ветер трепал его плащ, но он не замечал. Он запоминал. Расположение ворот, высоту стен, количество патрулей. Он смотрел на крепость так, как смотрит хирург на тело больного — не с ненавистью, не с жаждой, а с холодным пониманием того, что нужно разрезать. Он видел, где камень выветрился, где стена дала трещину, где тень от скалы падает гуще. Он видел, как меняется караул, как открываются ворота, как выезжают всадники. Он считал. Он запоминал. Он ждал.
Он мог бы дождаться подкрепления. Мог бы найти союзников среди тех, кто недоволен властью Дракона. Таких было немало — обедневшие дворяне, обиженные купцы, крестьяне, задавленные налогами. Мог бы начать с малого — сжечь мост, отравить колодец, перерезать гонцов. Мог бы растянуть войну на годы, изматывая врага, заставляя его бояться каждого куста. Но нет. Он хотел, чтобы первый удар был сокрушительным. Чтобы весть о нём разнеслась по королевству, как чума. Чтобы они начали бояться. Не его самого — а того, что он нес.
Страх — это армия, которую не нужно кормить. Страх — это оружие, которое бьёт без промаха. Страх — это тень, которая растёт быстрее, чем человек. И он собирался выковать этот страх здесь, у Красного Клыка.
Он дождался ночи.
Ночь пришла тихо. Она не была тёмной — луна висела над скалами, как холодный глаз, и серебрила камни. Ветер стих. Даже река, оставшаяся позади, казалось, замерла. Красный Клык спал. Ворота были закрыты. На стенах горели факелы, но их свет не доходил до теней. Адам любил тени. Тени не задают вопросов. Тени не предают. Тени не знают страха.
Стены Красного Клыка патрулировали восемь стражников. Адам наблюдал за ними три часа. Он запомнил их шаги, их привычки, время между сменами. Он видел, как один из них останавливается у северо-восточной башни, чтобы закурить трубку. Видел, как другой пьёт из фляги, когда думает, что никто не смотрит. Видел, как третий, самый молодой, нервно оглядывается каждый раз, когда ветер шелестит в кустах. Этот мальчик боялся темноты. Боялся того, что не мог увидеть. Он стоял на стене, сжимая копьё, и в его глазах было что-то человеческое — то, что Адам давно похоронил в себе.
Он выбрал именно этого — молодого. Не потому, что тот был слабее. А потому, что его смерть будет тише. Меньше шума. Меньше крика. Меньше боли. Адам не хотел убивать детей. Но этот мальчик был солдатом. Он носил форму Дракона. Он стоял на стене, которая защищала тех, кто сжёг Грифон. Он был частью машины. И машину нужно было разобрать.
Стены крепости были высоки, но Адам вырос в горах Грифона. Он умел взбираться по камню, где не было ни трещины, ни выступа. Его учил отец — старый охотник, который говорил, что гора всегда даёт тебе опору, если ты умеешь слушать. Тогда Адам не понимал этих слов. Теперь понял. Он подкрался к стене с северной стороны, где тень от скалы падала на камни, делая их почти невидимыми. Пальцы нашли трещину. Нога — выступ. Тело слилось со стеной, как ящерица, как тень, как нечто, что не имеет веса. Он не думал о том, что может упасть. Не думал о том, что будет, если его заметят. Он просто двигался. Вверх. В тишине. В темноте.
Он перелез через зубцы стены и спрыгнул на внутреннюю сторону. Бесшумно. Молодой стражник услышал только шорох. Он обернулся, открыл рот, чтобы крикнуть, но Адам уже был рядом. Одно движение — и клинок отца вошёл ему в горло. Мальчик осел на камни, и Адам подхватил его, чтобы тело не ударилось о стену. Он опустил его медленно, беззвучно. Закрыл глаза. Это был враг. Но он был слишком молод. Слишком глуп. Он не заслужил такой смерти.
Адам постоял над ним мгновение. В груди что-то дрогнуло — старое, забытое, почти мёртвое. Но он не позволил себе думать об этом. Он не мог позволить себе жалость. Жалость — это роскошь для живых. А он был уже не совсем жив. Он был тенью. Тень не плачет. Тень не просит прощения. Тень делает то, что должна.
Он двинулся дальше.
Внутренний двор крепости был пуст. Костры догорали. Солдаты спали в казармах. Адам знал, где они — он слышал храп, видел тени в окнах. Он не стал врываться в казармы. Это было бы бойней, а не войной. Он хотел, чтобы они поняли, что произошло. Хотел, чтобы страх пропитал эти стены.
Он нашёл колодец. Бросил туда мешок с ядом, который приготовил ещё в пути — сок местных растений, о которых знали только горцы Севера. Не смертельный в малых дозах, но достаточно сильный, чтобы сбить с ног половину гарнизона. Потом он подошёл к складу с припасами и перерезал ремни, держащие бочки с маслом. Масло потекло по полу, пропитало солому. Запахло тяжелым, сладковатым, предсмертным.
Он поднёс факел к маслу, но не бросил его. Пока нет. Сначала — комендант.
Комендант Красного Клыка, человек по имени Тарквин, спал в своей башне. Он был стар, опытен, но самоуверен. Он не выставил охрану у своей двери. Он не запер ставни. Он считал, что находится в безопасности, вдали от войны. Он думал, что война — это где-то там, на севере, среди снегов и развалин. Он не понимал, что война уже здесь. Что она вошла в его крепость на двух ногах. Что она стоит над его постелью и смотрит на него глазами, в которых нет ничего человеческого.
Адам вошёл в его покои через окно. Бесшумно, как ночной ветер. Тарквин проснулся, когда почувствовал холод клинка у своего горла. Он открыл глаза и увидел над собой лицо, вымазанное сажей и кровью. Глаза, в которых не было ни ярости, ни пощады. Только пустота. Только приговор.
— Кто… — начал он, но Адам прижал клинок сильнее.
— Это за Грифон, — прошептал он.
Тарквин не успел ответить. Он хотел сказать, что не отдавал приказа, что не он сжигал деревни, что он просто солдат. Но клинок вошёл быстро и чисто. Адам не стал мучить его. Он не был садистом. Он был палачом. А палач не наслаждается болью. Он просто делает работу.
Он вытер клинок о край постели и вышел из башни.
Он поднёс факел к маслу. Огонь вспыхнул мгновенно, побежал по полу, как живое существо. Через минуту горели казармы, склады, конюшни. Крики начали подниматься в ночное небо, но было поздно. Те, кто выжил, выбегали во двор, кашляя от дыма, и падали, сражённые ядом из колодца. Немногие успели схватить оружие, но они не знали, где враг. Они метались в панике, стреляя в тени. Огонь ревел. Лошади рвались из стойл. Кто-то пытался открыть ворота, но они были заперты изнутри. Кто-то звал на помощь, но помощь не приходила. Красный Клык умирал. И его смерть была громкой.
Адам стоял на стене, наблюдая. Он не добивал их. Он не хотел убивать всех. Он хотел, чтобы кто-то выжил. Чтобы кто-то рассказал. Чтобы весть о том, что случилось, дошла до столицы. Чтобы они поняли: это не бандиты. Это не случайность. Это приговор.
Он смотрел на огонь и не чувствовал ни удовлетворения, ни радости. Только холод. Только пустоту. Где-то там, внизу, горел мальчик, который боялся темноты. Адам видел его лицо. Оно стояло перед ним, как живое. Но он не отвернулся. Он должен был запомнить. Запомнить цену.
Когда огонь охватил всю крепость, он спрыгнул со стены на внешнюю сторону и растворился в темноте. Позади него Красный Клык превращался в факел, видимый на много миль вокруг. Крики стихали. К утру крепость замолчала. Остались только дым, пепел и несколько выживших, которые выползли на дорогу и, дрожа, смотрели на то, что было их домом. Они не понимали, что произошло. Они не видели врага. Они не слышали его шагов. Они видели только тень, которая прошла по стене, и огонь, который пришёл за ней.
Адам шёл на юг. Он не оглядывался. Он знал, что это только начало. Завтра весть о Красном Клыке достигнет столицы Дракона. Завтра они начнут искать его. Завтра они поймут, что война пришла к ним. Но они не поймут, с кем имеют дело. Они будут искать армию. Они будут искать отряд. Они будут искать человека. А найдут бурю. Тень. Того, кто не оставляет следов. Того, кто приходит ночью и исчезает до рассвета. Того, чьё имя они ещё не знают, но уже боятся.
Он шёл, и в его груди не было ни удовлетворения, ни радости. Только холод. Только клятва. Только пепел Грифона, который он нёс в себе, как вечный огонь. Он думал о том, что теперь он не просто человек. Он — легенда. А легенды не умирают. Они живут в страхе тех, кто остался. Они растут с каждым рассказом. Они становятся больше, чем были. И это было ему нужно. Потому что один человек не может победить королевство. Но тень может. Буря может. Страх может.
Где-то далеко, в столице Дракона, король спал в своей постели, не подозревая, что смерть уже пересекла границу. Что она идёт по его землям. Что она не остановится, пока не дойдёт до его трона. Он видел спокойные сны. Он не знал, что этой ночью погас Красный Клык. Он не знал, что на границе появилась тень, которая не просит пощады и не даёт её. Он не знал, что война уже началась.
Адам улыбнулся впервые за много дней. Это была не улыбка. Это был оскал.
Глава 4. Четверть королевства
Слух родился в таверне на южном тракте — там, где дорога размывается осенними дождями и превращается в бурую реку, в которой тонут колёса, сапоги и надежды путников. Там воздух всегда пахнет мокрой шерстью, дымом, дешёвым вином и лошадиным потом. Таверна называлась «Три ворона», хотя ворон на вывеске давно остался один: двух других смыло дождём, и жестянщик всё обещал поправить, да так и не собрался. Он говорил, что жестянка нынче дорога, что руки не те, что зима близко. На самом деле он просто боялся лезть на крышу. В те дни многие боялись делать то, что раньше казалось обычным.