Там тепло

Но в воздухе автобуса уже отчетливо натянулась та самая тонкая, невидимая струна, которую оба мужчины прекрасно видели, хотя и продолжали делать вид, что просто ведут светскую дорожную беседу.

Надежда вдруг почувствовала, как где-то глубоко внутри медленно просыпается то опасное, полузабытое удовольствие, которое не имело ровным счетом никакого отношения ни к большой любви, ни даже к физическому желанию. Скорее — к самому факту: двое сильных мужчин сейчас пикируются не совсем друг с другом. Они делают это, потому что она сидит рядом.

Глупо.

Стыдно.

И до одури приятно.

Она прекрасно знала, что это ощущение не делает ее лучше или чище. Но и хуже, наверное, тоже не делает. Она просто слишком давно не была первопричиной чужой, искрящей мужской интонации.

Людмила неожиданно приоткрыла один глаз и жарко зашептала:

— Я пропустила что-то концептуально важное?

— Пока нет.

— Тогда разбудите меня, когда начнется настоящий роман с дракой.

Надежда чуть не рассмеялась в голос.

— С чего вы вообще взяли?

— Я опытный методист. Я структуру повествования кожей чувствую.

И Людмила снова невозмутимо закрыла глаза.

Андрей, к счастью, не слышавший этого театрального шепота, продолжил допрос:

— А вы, Надежда Викторовна, давно в сфере контроля?

— Достаточно давно, чтобы навсегда перестать верить фразе «у нас всё под контролем».

— О, моя самая любимая фраза. Ее обычно произносят ровно за пять минут до глобальной техногенной катастрофы.

— Или за пять минут до приезда проверяющей комиссии.

— В наших реалиях это часто одно и то же.

Дмитрий слегка развернулся в их сторону.

— А вы проверяете организации или конкретных людей?

— Организации, конечно.

— Искренне жаль.

— Почему же?

— Люди гораздо интереснее цифр.

Надежда прямо посмотрела в его серые глаза. Вопрос был задан без дешевого заигрывания, но что-то неуловимое в его тоне сдвинуло их разговор на миллиметр ближе к опасной личной границе.

— Люди гораздо хуже документируются, — сухо сказала она.

— Зато они честнее проявляются.

— Спорное утверждение.

— Только не в автобусе.

Он едва заметно, одними глазами, кивнул назад — туда, где Олег в очередной раз пытался «сугубо символически» наполнить чей-то стаканчик, а Станислав Игоревич с тяжелым вздохом контролировал масштаб локального бедствия.

Надежда улыбнулась.

— Согласна. В автобусе всё скрытое проявляется быстрее.

— Например? — мгновенно вклинился Андрей.

Слишком быстро. Слишком жадно.

Она перевела спокойный взгляд на него.

— Например, сразу видно, кто умеет отдыхать, а кто только изо всех сил делает вид.

— И вы уже успели распределить всех присутствующих по этим категориям?

— Разумеется. Но результаты выездной проверки разглашению не подлежат.

— И в какой же категории оказался я?

— Вы пока на этапе предварительного наблюдения.

Андрей картинно прижал обе руки к груди.

— Надежда Викторовна, вы бессердечно жестоки.

— Я всего лишь объективна.

— Поверьте, это звучит еще хуже.

Дмитрий негромко констатировал:

— Значит, мне крупно повезло, что я не стал спрашивать.

— Вы просто гораздо осторожнее, — парировала Надежда.

— Или менее любопытен.

— Нет, — сказала она и сама внутренне удивилась тому, как быстро и легко сорвался с губ ответ. — Любопытны вы как раз вполне.

Дмитрий посмотрел на нее.

Взгляд задержался на ее лице на долю секунды дольше, чем того требовали правила обычной светской беседы.

Андрей это заметил.

Это было ясно по тому, как он снова улыбнулся. Слишком широко. Слишком напряженно.

— Дмитрий Сергеевич, а вы сами-то из какого филиала будете? — спросил он, резким движением переводя разговор в безопасную профессиональную плоскость.

Дмитрий назвал организацию и район. Ответил спокойно, без малейшего желания подчеркнуть свой масштаб. Но масштаб всё равно прозвучал: крупный филиал, серьезная территория, большое здание, люди в подчинении, ответственность.

— Весьма неплохо, — уважительно протянул Андрей. — Значит, вы человек при власти.

— При обязанностях, — спокойно поправил Дмитрий.

— Обязанности без реальной власти — это уже тянет на подвиг.

— Или просто на тяжелую работу.

— Нет, батенька. Работа — это когда тебе за это платят. А подвиг — это когда за те же самые деньги ты еще и во всем виноват.

Надежда искренне улыбнулась.

— Андрей Николаевич, вы так об этом говорите, будто вас слишком часто назначают крайним.

Он по-мальчишески пожал плечами.

— Технических людей всегда и везде делают виноватыми. Свет в здании погас — виноваты мы. Трубу прорвало — мы. Сервер лег — мы. Входная дверь скрипит — тоже мы. И неважно, что люди сами дергают эту дверь с такой силой, будто пытаются открыть врата ада.

— Зато на вашем фоне все моментально понимают, насколько вы незаменимы, — заметила она.

— Во-о-от! — Андрей торжествующе ткнул пальцем в ее сторону. — Вы невероятно умная женщина. Сразу зрите в корень.

И опять этот указующий палец. Опять эта суетливая попытка застолбить ее как свою союзницу.

Дмитрий ничего не добавил.

И от этого его тяжелое, спокойное молчание оказалось заметнее любой реплики.

Надежда внезапно поймала себя на том, что ей отчаянно хочется услышать именно его ответ. Не Андрееву шумную благодарность, не его очередную байку, а сухую, выверенную, бьющую в цель фразу Дмитрия.

Странно.

Слишком рано для таких «странно».

Сзади вдруг раздался зычный голос Олега:

— Станислав Игоревич! А вот вы, как бесконечно опытный в аппаратных играх человек, скажите мне: если уважаемая дама наотрез отказывается выпить за знакомство, это расценивать как недоверие к коллективу или как высокую культуру быта?

— Это нужно расценивать как базовый инстинкт самосохранения, Олег.

— То есть, по-вашему, это уважительная причина?

— В твоем конкретном случае — единственно разумная.

Салон снова грохнул смехом, и повисшее между рядами напряжение на несколько секунд рассыпалось, как карточный домик.

Автобус съехал с широкой трассы на дорогу уже стопроцентно подмосковную: этажность домов резко снизилась, деревьев стало больше, потянулись глухие серые заборы, ржавые дачные указатели и мокрые, продрогшие лесополосы. Погода не улучшалась. Небо висело низко, давило на крышу, но в этом сером небе было что-то дикое, не городское. Влажное, просторное и почти живое.

Вера Павловна вернулась на свое законное место. Координатор, видимо, окончательно проиграв бой усталости, тоже тяжело опустился в кресло. Олег в хвосте на время затих, полностью поглощенный ответственным распределением «остатков жидкой профилактики» между самыми стойкими добровольцами. Салон снова ровно загудел десятками мелких, ничего не значащих разговоров.

Андрей повернулся к Надежде. Лицо его стало чуть мягче, интонация — тише.

— Вы танцуете?

Вопрос прозвучал неожиданно прямо.

Она чуть приподняла бровь.

— Это тоже часть вашего технического аудита?

— Нет. Это критически важная часть оценки вечерней программы.

— Танцую.

— Серьезно?

— А что именно вас так удивляет?

— Да нет, ничего. Просто есть женщины, которые двигаются на танцполе так, будто всю жизнь заполняли жесткие налоговые формы. А есть те, по которым сразу видно — бурное музыкальное прошлое.

— И к какой же из этих категорий вы успели отнести меня?

— Я пока нахожусь на этапе предварительного наблюдения, — с нескрываемым удовольствием вернул он ей ее же недавнюю фразу.

Надежда снисходительно улыбнулась.

— Очень аккуратно пользуетесь чужими формулировками.

— Жизнь заставила. Я быстро учусь.

Дмитрий, не отрывая взгляда от окна, неожиданно негромко произнес:

— Это крайне опасное заявление рядом с действующим специалистом по контролю.

— Почему это? — вскинулся Андрей.

— Потому что теперь она будет обязана проверить результат вашего обучения.

Андрей бросил на него быстрый, сканирующий взгляд.

— Без проблем. Проверим вечером.

Вот это уже прозвучало почти как открытое приглашение. Не совсем к Надежде и не совсем к Дмитрию. К обоим сразу — как брошенная на пол перчатка.

Надежда отвернулась к окну, чтобы скрыть дрогнувшие в улыбке губы.

Вечером.

Это короткое слово вдруг заиграло совершенно другими красками. Сделалось ярче.

Там, впереди, пока еще скрытый за мокрыми деревьями, за скучными корпусами базы, за официальным открытием и столовским обедом, уже физически существовал этот вечер. Темный зал. Музыка. Плотное платье. Тяжелый чужой взгляд.

И возможность.

— Посмотрим, — уклончиво сказала она стеклу.

— Это «да» или «нет»? — не отставал Андрей.

— Это называется «внутренний контроль ожиданий».

Дмитрий тихо, с пониманием усмехнулся.

Андрей рассмеялся куда громче, но на этот раз с явным мужским довольством.

— Хорошо. Принято. Записал в подкорку. Вечером нас ждет внутренний контроль ожиданий.

— Только, умоляю, не оформляйте это в протокол, — попросила она.

— Не беспокойтесь. Я всё самое важное держу исключительно в голове.

— Вот это как раз и пугает больше всего, — невозмутимо заметил Дмитрий.

Андрей снова крутнулся к нему:

— Дмитрий Сергеевич, вы меня сегодня прямо-таки системно недооцениваете.

— Наоборот. Я просто предельно осторожен.

— Значит, вам есть чего бояться?

— Любому живому человеку есть чего бояться.

Эта фраза прозвучала внезапно серьезнее, чем требовал их легкий пинг-понг.

Андрей на секунду осекся и замолчал.

Надежда перевела взгляд на Дмитрия.

Он уже снова смотрел в мокрое окно. Профиль оставался спокойным. Но в этой спокойности на миг мелькнула живая тень. Не явная боль, не развернутая драма. Просто тень взрослого человека, у которого там, в Москве, тоже остался пустой или слишком шумный дом, смертельная усталость, невысказанные горькие слова и какая-то своя, изматывающая война за плечами.

Вера Павловна была права.

У каждого.

Автобус ощутимо качнуло на разбитом асфальте. Людмила проснулась окончательно, часто заморгала, посмотрела на лобовое стекло и хрипло спросила:

— Мы скоро уже?

Координатор услышал вопрос и бодро отрапортовал:

— Минут двадцать пять осталось! Если без глухих пробок.

— Двадцать пять минут… Значит, можно еще немного пожить, — философски заключила Людмила, убирая термокружку в сумку.

Надежда улыбнулась.

Можно.

Еще немного пожить до того, как придется распаковывать чемодан.

Она расслабленно откинулась на высокую спинку сиденья, закрыла глаза и почувствовала, как монотонная дорога, чужие голоса, раскатистый смех Олега, напряженный профиль Дмитрия, слишком громкое, заполняющее присутствие Андрея и усталая мудрость Веры Павловны складываются вокруг нее в странное, гудящее предвкушением пространство.

Еще ровным счетом ничего не произошло.

Но уже было кристально ясно: эти два дня точно не пройдут мимо.

Последние двадцать минут пути автобус ехал уже не по реальной дороге, а будто по медленно проявляющейся старой фотографии.

Сначала исчезли плотные многоэтажки. Затем — стеклянные офисные коробки, заправки, яркие автосервисы и рекламные щиты. Их сменили мокрые лесополосы, редкие дачные поселки, глухие заборы, черные от влаги стволы берез и сосен, придорожные ларьки с кривыми вывесками: «Мёд», «Копченая рыба», «Шиномонтаж». Подмосковная жизнь словно никак не могла окончательно определиться, чем именно торгует: случайной сладостью, солью или дежурным спасением пробитого колеса.

Небо по-прежнему висело низко, давило на крышу. Дождя еще не было, но его тяжелое обещание уже разливалось в воздухе. Влажный серый свет делал всё вокруг мягче, беднее и честнее.

Надежда открыла глаза.

Она не спала, просто на несколько минут позволила себе провалиться в тягучее дорожное полузабытье. В этом состоянии чужие голоса сливались в ровный гул, раскатистый смех Олега — в редкие вспышки, а привычное напряжение внутри отпускало ровно настолько, чтобы не исчезнуть совсем, но перестать душить.

Людмила рядом уже окончательно проснулась и теперь с сосредоточенным видом методиста раскладывала на коленях таблетки, бумажные салфетки и маленькую мятную конфету.

— Надо подготовиться к выходу в люди, — серьезно пояснила она, заметив взгляд Надежды.

— Выглядит как подготовка к стратегической операции.

— Надежда, в моем возрасте любое резкое перемещение из автобуса в открытый мир — это и есть стратегическая операция.

Где-то сзади Олег бодро сообщил:

— Коллеги, чувствую характерный запах леса. Значит, цивилизация с позором отступает.

— У тебя цивилизация отступила еще на Новослободской, — жестко отрезал Станислав Игоревич.

— Станислав Игоревич, не завидуйте моей внутренней свободе.

— Я ей искренне сочувствую.

Автобус мягко заложил вираж, зашуршал толстыми шинами по мокрой узкой дороге, и впереди показался полосатый шлагбаум.

За ним начиналась закрытая территория дома отдыха.

Сначала — будка охраны с облупившейся синей крышей. Затем — широкая асфальтовая аллея, по краям которой застыли высокие сосны и низкие фонари на черных столбах. Фонари еще не горели, но уже всем своим видом показывали, что вечером будут стараться изо всех сил создать правильную романтику из апрельской сырости, голых веток и не самого свежего ландшафтного дизайна.

Справа мелькнул белый указатель:

Корпус 1. Ресторан. Конференц-зал. Бассейн.

Чуть дальше — еще один:

Корпуса 4–6. Пруд. Беседка. Спортивный зал.

Надежда машинально зацепилась за слово.

Пруд.

И почти сразу увидела его в просвет между деревьями.

Внизу, за пологим скользким склоном, холодно и тяжело блеснула вода. Небольшой пруд, темный от нависающего серого неба, с узкой петляющей дорожкой вдоль берега. На противоположной стороне стояло старое дерево — широкое, корявое, еще совершенно без листьев, но с такой красивой, уверенной линией ветвей, что взгляд сам задерживался на нем. Под деревом сиротливо темнела мокрая скамейка. Рядом — низкий деревянный настил, уходящий на метр в темную воду.

Место выглядело промозглым и холодным.

И почему-то невероятно красивым.

Надежда смотрела на него всего несколько секунд, пока автобус тяжело проплывал мимо, но где-то внутри уже щелкнуло, фиксируя эту точку. Не ясной мыслью. Глухим предчувствием.

— О, прудик, — оживилась Людмила, проследив за ее взглядом. — Если накроет бессонница, можно будет ходить туда и красиво страдать.

— Почему сразу страдать?

— Потому что радоваться жизни у пруда в апреле могут только люди со свежими суставами.

Надежда улыбнулась.

Автобус с шипением затормозил у главного корпуса.

Здание оказалось ровно таким, каким она его себе и представляла по казенному слову «корпус»: длинное, светло-бежевое, с отчаянной попыткой современного ремонта на железобетонной советской основе. Новые раздвижные стеклянные двери, аккуратная пластиковая вывеска, парадные кадки с еще не проснувшимися кустами у входа. И при всем этом — что-то неистребимо санаторное в геометрии окон, в низком козырьке, в широкой мокрой лестнице, по которой многие десятилетия поднимались люди с пухлыми сумками, больными спинами, надеждами на отдых и твердым намерением вечером «хорошо посидеть».

Водитель с лязгом открыл двери.

В салон ворвался влажный, пронзительно холодный воздух. Он пах мокрой рыхлой землей, старой хвоей и чем-то неуловимо столовским — то ли вчерашним супом, то ли тушеной капустой, то ли самой идеей коллективного питания как жизненного принципа.

— Коллеги, выходим без спешки, — громко объявила Вера Павловна. — Багаж забираем внизу, у отсека. Не разбредаемся по территории. Сначала — регистрация, потом — размещение по номерам, потом — обед. Олег Викторович, это касается лично вас.

— Вера Павловна, я сейчас собран как никогда в жизни.

— Вот именно это меня больше всего и тревожит.

Люди с облегчением начали подниматься, вытаскивать сумки с верхних багажных полок, поправлять сползшие шарфы, застегивать куртки. В узком проходе моментально образовалась нервная пробка из затекших тел, рукавов, пакетов и взаимных глухих «ой, простите».

Надежда не стала вскакивать первой. Спокойно подождала, пока схлынет основная волна. Так было комфортнее. Да и вываливаться из автобуса, протискиваясь с сумкой между чужими коленями, было совсем не тем появлением, которое она себе готовила.

Дмитрий поднялся раньше нее. Быстро и ловко достал с полки небольшую кожаную дорожную сумку, пропустил вперед двух суетящихся женщин, а затем коротко посмотрел на Надежду:

— Помочь?

Вопрос прозвучал просто. Без нажима. Почти деловито.

— Спасибо, я справлюсь.

— Тогда я просто придержу проход.

Он действительно никуда не пошел — просто встал чуть боком, перекрыв собой толкотню напирающих сзади, пока она снимала пальто с колен и брала сумку. Ничего особенного. Всего пара секунд спокойствия. Но именно это «ничего особенного» почему-то было в сто раз приятнее любой демонстративной галантности.

Андрей, который в этот момент выбирался из передней части салона, мгновенно заметил их короткий обмен и тут же бросил через два ряда:

— Дмитрий Сергеевич, вы там уже организовали персональный коридор безопасности?

— Я просто не люблю давку, — невозмутимо ответил Дмитрий.

— А я-то грешным делом подумал, это стратегическое конвоирование объекта контроля.

Надежда повернула голову.

— Объект контроля способен передвигаться самостоятельно.

— Но объективно требует наблюдения, — усмехнулся Андрей.

— Только строго предварительного, — напомнила она.

Андрей с удовольствием рассмеялся.

Людмила, тяжело выбираясь из кресла следом за ними, тихо буркнула Надежде в плечо:

— Вот теперь точно структура повествования пошла.

— Людмила Сергеевна.

— Я молчу. Я вообще сейчас ищу нужную таблетку.

Они вышли наружу.

Влажный, колючий холод сразу обхватил лицо, забрался за воротник, сковал руки. После теплого, душного, пропахшего кофе и парфюмом автобуса этот воздух показался ослепительно чистым. Надежда вдохнула гораздо глубже, чем собиралась.

Дом отдыха жил в той особой пятничной суете, когда место еще не стало твоим временным домом, но уже перестало быть просто точкой в навигаторе. У входа толпились люди из их группы, координатор с планшетом пытался перекричать толпу и направить всех к стойке регистрации, а сотрудница ресепшена в бордовом жилете что-то торопливо говорила в рацию и одновременно дежурно улыбалась с выражением человека, которого с утра предупредили: «Едет тяжелая группа».

Из багажного отсека водитель начал выгружать чемоданы.

Станислав Игоревич первым подхватил чей-то цветастый пластиковый чемодан и с грохотом поставил его на мокрый асфальт.

— Чей красный?! Не молчите, товарищи, красный чемодан требует немедленного воссоединения с хозяином!

— Мой! — визгливо отозвалась Светлана.

— Светлана, забирайте. Чемодан внешне бодрый, но по весу неподъемный. Что вы туда умудрились положить? Кирпичи на случай плохого ремонта в номере?

— Фен, косметичку и запасные сапоги!

— То есть ровно то, что я и сказал, — кирпичи.

Олег, чуть покачиваясь на ногах — не от сильного опьянения, а скорее от общего избытка жизни, — галантно помогал пожилой даме спуститься по крутым ступеням автобуса.

— Осторожно, ступенька тут коварная. Эта база проверяет нас на прочность с первых же секунд.

— Спасибо, милый, — тепло сказала дама, тяжело опираясь на его руку.

— Не за что. Я сегодня социально полезен.

— Олег, — глухо буркнул Станислав Игоревич, — если ты сейчас еще и чужой багаж начнешь носить, я заподозрю неладное.

— Во мне внезапно проснулся внутренний джентльмен.

— Лучше бы ты разбудил своего внутреннего трезвенника.

— Он взял за свой счет и ушел в отпуск.

Женщины вокруг рассмеялись. Олег был шумным, нелепым, но не опасным. От него не хотелось брезгливо отодвинуться. Скорее — с интересом наблюдать, как далеко он успеет зайти, прежде чем Станислав Игоревич дернет его за невидимый поводок.

Надежда подошла к распахнутому багажному отсеку.

Ее чемодан стоял где-то в темной глубине. Она уже собиралась окликнуть водителя, но рядом мгновенно возник Андрей.

— Давайте помогу. У меня как раз имеется подтвержденная техническая квалификация по извлечению умеренно амбициозных чемоданов.

Он сказал это с лукавой усмешкой, явно давая понять, что подслушал ее утреннюю реплику Дмитрию.

Надежда едва заметно прищурилась.

— Вы очень быстро собираете информацию, Андрей Николаевич.

— Профессиональная привычка. Технарь обязан знать, где что лежит и как оно работает.

Он по-хозяйски шагнул к отсеку, но Дмитрий, стоявший на полкорпуса ближе, уже молча вытащил ее чемодан и ровно поставил на асфальт.

— Ваш, кажется.

На секунду они втроем оказались рядом. Дмитрий с расслабленной рукой на боковой ручке чемодана, Андрей, замерший на полшага к багажному отсеку, и Надежда между ними — чуть в стороне, но ровно в той смысловой точке, ради которой всё это микродвижение и затевалось.

Мелочь.

Совершенная, пустяковая мелочь.

Но Андрей ее моментально почувствовал.

Улыбка на его лице никуда не исчезла, но стала заметно острее.

— Дмитрий Сергеевич, вы сегодня просто выездной филиал службы быта.

— Просто стоял ближе.

— Очень удачная стартовая позиция.

— Иногда достаточно и этого, — невозмутимо ответил Дмитрий.

Надежда решительно взяла ручку чемодана.

— Спасибо. Обоим. Один физически помог, второй морально поддержал процесс.

Дмитрий чуть улыбнулся одними глазами.

Андрей рассмеялся куда громче, чем требовала ситуация.

— Записываю в актив: моральная поддержка тоже засчитана комиссией!

— В предварительном порядке, — парировала она.

— Вы потрясающе безжалостны.

— Я последовательно объективна.

Вера Павловна, стоявшая у широкого входа, громко хлопнула в ладони:

— Коллеги! Не устраиваем у автобуса стихийный филиал багажного отделения! Все с вещами — быстро в холл. Регистрация через правую стойку. Кто потеряется на территории до обеда, будет найден и жестоко возвращен административными методами.

— Вера Павловна, — живо отозвался Олег, поднимая звенящий пакет, — скажите, а административные методы допускают человеческое лицо?

— В вашем конкретном случае, Олег Викторович, они сначала допускают тщательный досмотр ручной клади.

— Это грубое давление на личность!

— Это материнская забота о группе.

Станислав Игоревич железной хваткой взял Олега за локоть.

— Пошли уже, личность. Пока тебя тут не пересчитали по пустым бутылкам.

— Я многогранен!

— Ты многозвонок.

Они двинулись к автоматическим дверям.

Надежда потянула чемодан за собой. Силиконовые колесики дробно застучали по мокрому асфальту, то и дело попадая в мелкие трещины. Перед стеклянными дверями образовался затор: люди складывали зонты, отряхивали капли с курток, кто-то пытался найти паспорт на дне сумки, кто-то уже спорил с координатором, можно ли попросить номер «где потише».

Она задержалась на секунду у скользких ступеней и оглянулась.

С этой точки открывался вид в сторону пруда. Отсюда вода была видна гораздо хуже — только темный, свинцовый фрагмент между стволами и узкая мокрая дорожка, змеей уходящая вниз. Старое корявое дерево у берега стояло неподвижно, широко раскинув черные ветви, будто оно уже знало об этих приехавших людях абсолютно всё и не собиралось вмешиваться в их глупую суету.

Почему-то Надежда снова, как привороженная, задержала на нем взгляд.

— Красиво, — вдруг сказал Дмитрий совсем рядом.

Она не сразу поняла, что он тоже остановился и смотрит именно туда.

— Холодно, — поежившись, ответила она.

— Иногда это почти одно и то же.

Фраза прозвучала странно. Сухо. Отстраненно. Это был не дежурный комплимент и не попытка пошутить. Но ей почему-то очень понравилось.

Андрей, уже поднимаясь по ступеням впереди них, резко обернулся:

— Что там красивого? Пруд как пруд. Летом, может, еще туда-сюда, шашлыки пожарить. А сейчас только простуду ловить.

— У каждого свой уровень романтизма, — спокойно сказала Надежда.

— Я сугубый практик. Если возле воды холодно и сыро, значит, надо идти туда, где тепло.

Он уверенно показал подбородком на вход.

Там, за тяжелым стеклом, действительно было тепло: приглушенный желтый свет холла, деревянная стойка регистрации, длинные ряды вешалок, густой запах кофе из автомата и обещание скорого горячего обеда.