И вот все эти ожидания как-то враз и жестоко опрокинулись. Цагеридзе понял, внутренним чутьем угадал, что свободно и задушевно здесь смеются нечасто, что между матерью и дочерью лежит какая-то тяжесть взаимного непонимания и, может быть, даже глухой вражды, и если в доме нет постоянно третьего, а его, по-видимому, и нет, то вряд ли ему, Цагеридзе, захочется пробыть на квартире Баженовой больше одной ночи. Пусть эта молодая женщина не тревожится, что люди будут о ком-то говорить: о нем ли, о ней ли. И вообще-то сейчас все это не главное, скорее бы вскипел самовар, напиться горячего чая и лечь спать – вот что существеннее всего. Да если бы еще с печи на свою кровать сползла старушка – занять ее место. Иначе, вероятно, придется спать на полу.
Самовар вскипел удивительно быстро. К этому времени Баженова успела слазать в подполье, сходить в сени и расставить на кухонном столе закуску: миску с творогом, другую миску с квашеной капустой, третью – с солеными груздями. Наконец принесла с мороза большую окостеневшую рыбину – Цагеридзе уже разбирался в сибирской рыбе: это таймень – и быстрыми короткими движениями острым охотничьим ножом настрогала из нее ворох стружек, совершенно похожих на древесные. Все это Баженова проделала молча, даже ни разу не взглянув на Цагеридзе. И трудно было понять: рассердилась она на него за непрошеное вмешательство или ей просто недосуг говорить, тем более что и сам Цагеридзе не порывался это делать. Он сидел усталый, ему хотелось спать.
– Я собрала на этом столе потому, что здесь теплее. Подсаживайтесь, товарищ Цагеридзе, – позвала Баженова, и голос у нее был тот же, что и в конторе, мягкий, доброжелательный и словно бы чуточку виноватый.
Она стояла у бурлящего самовара, разливала в стаканы чай.
Цагеридзе поднялся, насильно стряхнул одолевавшую его дремоту.
– Очень хорошо, что вы сделали так, – сказал он, – это мне напоминает о доме. Моя бабушка тоже всегда кормила меня у кухонного очага. Но моя бабушка не называла меня «товарищ Цагеридзе».
Баженова улыбнулась.
– У вашей бабушки для вас было много разных имен, а я знаю только одно – Николай. Этого для меня мало.
– Грузины не называют друг друга по отчеству, но вы пока еще не грузинка, – он сделал шутливый нажим на слове «пока», – и поэтому, если хотите, пусть Цагеридзе будет для вас Николаем Григорьевичем.
– А по документам?
– И по документам. У моего отца имя было Григол. Но вас по отчеству я все равно называть не стану. Позволите? Я буду говорить так, как говорят у нас. Просто: Мария. Зачем к этому что-нибудь еще прибавлять? – Цагеридзе принял от Баженовой стакан чаю, отхлебнул и счастливо зажмурился. – Ах, хорошо! Только лишь ради этого и то стоило ехать сюда. Если же прибавить к этому горячему чаю еще тот миллион, который здесь заморожен, ледяной клад, который мы с вами обязательно должны вытащить своими руками, – нет, Николаю Цагеридзе удивительно везет в жизни. Ага! Мне нравится, что и вы улыбнулись, Мария.
– Вы все говорите «ледяной клад». А ледяной – по точному смыслу – изо льда… Такой клад брать в руки рискованно, от тепла он сразу растает и меж пальцами текучей водой просочится. Только вы его и видели! Ледяной – это не клад.
– Это клад, и в руках я его удержу, – упрямо сказал Цагеридзе. – Не придирайтесь к моей неправильной речи. Я с удовольствием согласен брать у вас уроки русского языка.
Старуха на печи завозилась, вздохнула глубоко, без слов, но с явной досадой и осуждением. Цагеридзе что-то вдруг подтолкнуло, захотелось понять наконец, проверить Баженову.
– Мне хочется, Мария, чтобы вы познакомили меня со своей матерью. И потом, очень нехорошо, когда при старшем в доме, без его приглашения и вообще без него самого, младшие одни садятся за стол.
У Баженовой слегка дрогнули веки.
– Мама, иди с нами ужинать, – громко, но очень ровно и ласково позвала она.
С печи – сухой кашель, невнятное бормотанье. Потом наполненное глухой обидой:
– Ничего. Ешьте сами, Марья Сергеевна. Я и так полежу.
– А! Ну, лежи! – с неожиданной и долго копившейся злобой вырвалось у Баженовой.
Цагеридзе опустил руку с вилкой, которую он было занес, чтобы подцепить квашеной капусты. Баженова глядела куда-то вбок. Грудь ее ходила ходуном.
– Ого! В таком случае я все-таки хочу, чтобы вы это мне объяснили, – наклонясь, сказал Цагеридзе.
Баженова нахмурилась, толкнула по столу к нему тарелку со строганиной.
– Кушайте, – резко проговорила она. – Когда станет теплой – невкусно.
– Зачем уходить…
– Кушайте!
Цагеридзе стал есть строганину. Об этом любимом блюде сибиряков он слышал не раз, но пробовал его впервые. Не определишь сразу: вкусно это или невкусно. Приятно ломается на зубах, холодит язык, но что там ни говоря – все же сырая рыба. Если бы этого же тайменя да изжарить, было бы, конечно, вкуснее. Он отстранил тарелку со строганиной и принялся за соленые грузди.
Хорошему начальнику полагается все знать о своих подчиненных, а я хочу быть хорошим начальником, – проговорил он мимоходом, так что на эти слова можно бы и не отзываться. – Очень вкусные грузди. Просто замечательные грузди. Их, конечно, и собирала и солила сама хозяйка?
Он умышленно сделал сильное ударение на последней фразе. Но Баженова не воспользовалась этим.
– Когда я поступала сюда на работу, я заполняла личный листок, – тщательно подбирая каждое слово, ответила она, – в этом листке обо мне написано все. Слышите, Николай Григорьевич? Все! И я не знаю, лучше ли становятся начальники, если они хотят знать о своих подчиненных больше, чем это положено по работе. А грузди действительно собирала я. Но солила их мама.
Они встретились взглядами, и Цагеридзе уловил тот же оттенок тоски в глазах Баженовой, что почудился ему уже давно во всем ее поведении дома. Да, определенно: в конторе она была совсем иная.
– Главный врач нашего госпиталя всегда напоминал нам, что кушать следует молча. Это способствует хорошему пищеварению. Полезен смех за столом. Смеха у нас, по-видимому, не получится. Давайте тогда будем кушать молча, Мария.
Баженова повела плечами и усмехнулась, – на этот раз не разжимая губ, и светлые, ласковые огоньки снова запрыгали у нее в глазах. Закончили ужин они действительно молча. Так же не произнеся ни слова, Баженова встала из-за стола, ушла за печь, где стояли кровати, и взялась передвигать, выталкивать одну из них. Цагеридзе быстро поднялся.
– Ну нет, Мария, милая, с этим я не могу согласиться, – заговорил он, подходя и мешая Баженовой вытащить и развернуть кровать так, чтобы она оказалась вдалеке от первой. – Из-за меня в вашем доме ничего не должно быть нарушено. Я лягу спать на полу, вот тут, возле печки. Мне будет тепло. Не смотрите так страшно: на полу мне в жизни приходилось спать не меньше, чем на кровати.
– Николай Григорьевич! Но сегодня эта кровать так и будет стоять пустая. Кроме вас, сегодня спать на ней…
Цагеридзе ее оборвал с неожиданной, пожалуй, даже и для него самого грубостью.
– Ладно! Хорошо, я лягу здесь, лягу там – в любом месте, где вы покажете. Мне надоело сегодня весь вечер спорить с вами. Делайте как знаете. В этом доме вы – железная хозяйка. А я дико устал, и если мы будем еще торговаться, я усну, стоя на ногах.
Баженова продолжала молча делать свое дело. Упрямо поставила там, где ей хотелось, кровать, сняла с подушек обвязанные кружевами накидки, отвернула стеганое одеяло, стала менять простыни. Цагеридзе смягчился.
– Я плохо знаю, какие начальники бывают хорошими. И уж вовсе не знаю, какой начальник получится из меня. Может быть, и совсем не получится. Моя бабушка всегда мне говорила: «Нико, будь прежде всего хорошим человеком». Она много рассказывала мне, что это значит. Но я все равно тоже не знаю, как стать хорошим человеком. Когда только чуть скажешь об этом, тебе всякий сразу заметит: «Хороший человек не станет хвалиться, что он хочет быть хорошим. Он будет стремиться к этому, но будет скромно об этом молчать». Мария! Вот мы оба долго молчали. Вероятно, это было очень правильно и очень хорошо. Но что я должен делать с собой, если мне во всем нравится откровенность, ясность и простота? Если я не умею, совсем не могу жить с глухой, закрытой душой?
Он все это говорил спокойно, неторопливо, стремясь еще и мягкостью голоса сгладить нечаянно и неоправданно сорвавшуюся грубость. Он уже не искал у Баженовой ответного чувства взаимного доверия, он хотел только объяснить, что не дешевое любопытство толкало его задавать неприятные для нее вопросы, что просто он надеялся на искреннее и по-дружески открытое начало их знакомства. Ее дело, Баженова может остаться глухо замкнутой, какой-то двойной, разной, но он, Цагеридзе, хочет, чтобы его понимали только одним, неизменным, таким, какой он есть. Он должен сказать это именно сейчас потому, что с завтрашнего дня по отношению к Баженовой он действительно станет начальником и неизвестно, где и когда они будут встречаться и разговаривать – в этой квартире, бесспорно, больше одной ночи Цагеридзе никак не останется. Так нужно, прежде чем заснуть, разъяснить все дочиста.
– Мне хотелось бы еще, Мария, чтобы вы это поняли как мои извинения перед вами. У вас сегодня была бы хорошая ночь, а я испортил ее…
Баженова уже успела сменить простыни, наволочку. Держа подушку в руках, она круто обернулась, подавляя готовую бурно прорваться речь, скорее коротким вздохом, чем словом, выговорила только: «Эх!», наотмашь, куда попало, швырнула на кровать подушку, а сама пошла за печь, в кухонный закоулок.
– Ложитесь! – требовательно сказала она уже оттуда. – Я вам мешать не стану. Спокойной ночи.
Цагеридзе разделся, отстегнул протез и лег в прохладную, пахнущую свежим бельем постель с неладным чувством: из-за него или сама Баженова, или ее мать, несчастная старуха, проведут ночь без привычного удобства. Сильно поднывала застуженная в дороге и намятая трудной ходьбой культя. И все же какое это блаженство – вот так вытянуться вольготно на мягкой постели!
А на дворе мороз палит, должно быть, еще суровее, все время трещат в окнах стекла. Пусть! У Цагеридзе сладко закружилась голова, он словно опять закачался в кошеве на ухабах. Мимо прошла Баженова, почему-то двуликая. Одно лицо с ослепляюще красивой улыбкой и в то же время с оттенком тоски в глазах, а другое лицо – искривленное злобой: «Ну и лежи!» Возник рядом с ней Павлик. Гонит и гонит совершенно уставшую лошаденку. Свистит, ухает, орет во все горло: «Жгутся морозы, вьется пурга…» Ну да, конечно, «разве напугают лесорубов снега»?
Боже, а какие все-таки здесь высоченные сосны! Стволы прямые, без сучьев, и только у самых макушек – пышные кроны, все в блестках льдистого снега. Метель из огней! Сколько этих танцующих в воздухе льдинок насыпалось повсюду! Грудью пробивает себе дорогу в снегу измученная лошадка. Остановись она – и сразу, наверное, засыплет совсем и кошеву, и Павлика, и даже эти высоченные сосны. А где-то в этой сверкающей хороводной метели – миллион, тот самый миллион из замороженных во льду бревен, ради которого и едет он, свернувшийся в клубочек на дне кошевы человек…
Цагеридзе тяжело повернулся в постели. Нестерпимо ноет культя. Не слишком ли сильно застудил он ее? Опять начнется гнойное воспаление. Тогда что же – ехать обратно? В Красноярск, в госпиталь. Хирурги снова начнут резать, чистить, скоблить… А льдистая метель кружит и кружит голову. И Павлик ухает, свистит, поет: «Жгутся морозы, вьется пурга…» Стоп! Толчок… На кого-то наехали, что ли? Почему сразу поднялась такая суматоха? Кричат: «Фенечка!», «Феня!» Откуда, какая Феня?
И вовсе внятное ударило прямо в уши:
– Федосья…
Цагеридзе рванулся и открыл глаза.