Цагеридзе нахмурился.
– Мне не нравится, Василий Петрович, когда о мертвых говорят плохое. Тем более когда говорят его близкие, если не товарищи, то сослуживцы.
– Вона куда, – развел руками Василий Петрович. – А я плохого про Лопатина, по нутру его, никогда и не скажу. Не имею. Шуток не понимаете?
– Н-да… Интересно, – сказал Цагеридзе. – Как раз почти такой вопрос я только что задавал Лидочке. Думаю, не стоит нам с вами глубже разбираться, что такое шутка. Давайте попробуем разобраться в другом.
И он стал рассказывать о своем недавнем разговоре с женщинами, которых выселяют из «котежа».
– Понимаете, они заявили, что сделать это коменданту приказал я. Но я никому ничего не приказывал, – закончил свой рассказ Цагеридзе, – я даже вообще не видел еще коменданта. Вы не поможете мне понять в этом деле что-нибудь? Как главному лицу. Я подумал, что это сделали вы. Тоже как главное лицо. Так или не так?
– И тянуть кота за хвост было нечего, – раздавливая докуренную папиросу о подошву валенка, ответил Василий Петрович. – Мой приказ. А бабы эти, черт-те что, всегда напутают. Суть не в них. Квартира тебе не нужна, что ли? Как Лопатину? Дело хозяйское. Но квартира, котеж начальника, имей, законная – по генплану. Баб слушать нечего. Лопатин не пользовался по своим причинам. А это вошло в умы. Конечно, выезжать из котежа теперь кому охота! Всюду тесно. А кто виноват? Финансы на жилстроительство нам были полностью спущены. Лимиты. Моя работа. Добился я. Остатки закрыты ввиду неиспользования. Остатки большие. Не развернули фронт работы. Как шло, так и брело. Упор на сплав, правильно – основное производство. Только ни тута, ни тама не вышло. А Лопатин – несчастный. Раньше вверху не поняли, в человека не заглянули, а у него давно в сердце – живая рана. Тут еще мороз. Лес к чертям, под лед. Воспаление легких. Вот и сгорел. Парторг наш тоже, с инфарктом – в больницу. Спрашиваю: будем далее хозяйство продолжать по-лопатински? Как Бог даст?
Цагеридзе слушал бухгалтера молча. Он не понравился ему во время первой, утренней, встречи. Еще больше не нравился он теперь, своими циничными и бахвальными рассуждениями, своим резким, жестким голосом и даже своим рыхлым красным лицом с крупной, тяжело отвисающей нижней губой. Хотелось в упор сказать ему: «Да что вы все по сторонам кружите? Вы главное лицо, бухгалтер! За все, что на рейде есть плохого, отвечаете и вы. Даже больше, чем Лопатин, который, по-видимому, в денежных делах не понимал ничего. И не готовьте себе мягкой подстилки – все равно я выдерну ее из-под вас». Но вспоминались укоризненно сказанные Баженовой слова: «Василий Петрович очень честный человек», и Цагеридзе старательно сдерживался.
А Василий Петрович между тем с прежней категоричностью в голосе разъяснил, что решение Цагеридзе отказаться от положенной ему квартиры – и глупое, и смешное, и вредное. Тогда так и пойдет дальше. Надо будет отказаться и от премиальных, и от разъездной лошади, а потом, чего доброго, и от зарплаты. При этом Василий Петрович выразительно посмотрел на левую ногу Цагеридзе.
– Да на кой хрен это все я тебе говорю! – вдруг оборвал он себя. – У меня своя работа. Баланс. За начальника мне теперь ворочать мозгами не надо. Вопросов ко мне более нет никаких?
Было видно, что новый начальник ему тоже не понравился. Цагеридзе это понял и в душе даже обрадовался – это давало свободу, так сказать, к взаимности. Но он спокойно поднялся, приблизился к бухгалтеру и доверительно тронул его за рукав.
– Есть вопрос. Вы тут положение с жильем знаете лучше меня. Если совсем в расчет не брать этот «котеж», где я могу поселиться?
Толстая нижняя губа у Василия Петровича весело приподнялась и вновь упала.
– Кросворт? – спросил он. – Отгадать, которым словом «котеж» заменить можно? Пять буквочек, на «к» начинается… Хитер, начальник! Люблю кросворты. Только нету такого слова. На пять буквочек. Есть короче. И с другой буквочки. Слева направо, справа налево читается одинаково.
– Я вас спрашиваю совершенно серьезно, – сказал Цагеридзе.
– А серьезно – как Лопатин. По тем же адресам. Примут. Не то – пробуй с Баженовой. Лопатин до нее не дошел. Хорошо! Собственный дом, просторно, старуха блины печет. Чем не теща? Либо в барак поселяйся, к парням в общежитие – седьмым на койку. Без скрыпу никакого другого жилья не взять. Нету.
Понятно. Большое спасибо.
– Могу взять и я. К себе. Пойдут разговоры…
– Спасибо.
– Сообрази. Узел, связь: начальник – бухгалтер.
– Понимаю.
– В том и дело. Но ежели хочешь – могу. А лучше пробуй с Баженовой. – Он удалился.
Цагеридзе несколько минут помедлил в раздумье и вышел в приемную. Лида по-прежнему сидела за машинкой, так же старательно выискивала нужные клавиши и ударяла в них отрывисто, коротко, словно боясь обжечь пальцы.
– Лидочка, вот что: вызывать коменданта не нужно. Все прекрасно решилось и без него. Увидите коменданта – передайте: с квартирой Цагеридзе уже устроился. Я буду жить пока здесь, у себя в кабинете. Спать на диване. Доха у меня превосходная. Притом хозяйка дома строгая, шуток не любит, не позволит проспать.
Девушка испуганно подняла голову. Рука у нее упала куда-то совсем не на клавиши, и каретка у машинки свободно и быстро покатилась влево. Тоненько ударил сигнальный звонок.
– Жить здесь? – волнуясь, переспросила она. Здесь?.. Нет… Тогда… нет, тогда я никак не согласная… Тогда переведите меня на какую хотите работу… Или совсем увольте меня…
И она словно окаменела, тоскливым взглядом уставилась в оплывшее ледяными натеками окно.
8
Максим, наверно, в сотый раз осторожно разматывал повязку на больной руке, легонько к ней прикладывался щекой и с особым оттенком какого-то внутреннего удовлетворения бормотал:
– Вот, понимаешь…
Михаил сидел за столом и набивал патроны. Приставив указательный палец к носу, он соображал, сколько из них зарядить дробью на белку или рябчика, сколько картечью на крупную птицу, а может быть, и на косулю, и сколько – жаканами, черт его знает на кого. Хотя и зима, но тайга все-таки, а на ловца и зверь бежит.
Михаилу спалось и виделось найти медвежью берлогу, да как-нибудь так, чтобы тут же поднять зверя одному и завалить его, ни с кем не деля охотничьей славы. Бывает же, по рассказам, сплошь и рядом такое: встреча с медведем один на один. Михаил ни капельки не сомневался, что при любых обстоятельствах и любого медведя он срежет первым же выстрелом.
Служа в армии, Михаил стрелял неважно. Здесь, на Ингуте, он словно преобразился – на тридцать шагов стал без промаха попадать жаканом в консервную банку. И объяснял: «Это, Макся, закон природы. Не помню точно, Ньютон, кажется, тоже в школе учился на двойки, а потом всемирное тяготение открыл. Жизнь, она, брат, каждому образования добавляет».
– Вот, понимаешь… – Максим в сотый раз любовался своей заживающей рукой со следами двух хирургических разрезов и в сотый же раз повторял, что дело могло бы запахнуть кислым, если бы он не сходил в медицинский пункт Читаутского рейда. – Ведь не простой нарыв оказался. Абсцесс. Понимаешь?
Михаил пожимал плечами.
– Правильно. А я тебе, дураку, разве еще сразу не говорил – с микробами не шути?
Максим эти слова Михаила пропускал мимо ушей.
– Могла бы, понимаешь, получиться флегмона…
– И гангрена.
– …и гангрена. Так и она мне сказала.
– Может, еще и полное заражение крови. Как это – сепсис?
– Может, и сепсис. А когда, понимаешь, резать она замахнулась, ножичек у нее…
– Ланцет.
– …ланцет у нее вот такой, блестит да еще прямо из кипятка вынутый, горячущий. Спрашивает: «Хотите, укол вам сделаю? Заморожу». Понимаешь, чтобы без боли. А я говорю: «Спасибо, не надо, я и так никогда никакой боли не чувствую». Ну ведь стыдно же было просить: уколите. А кы-ак полоснула она этим самым раскаленным ланцетом по руке, да второй раз, на глубину до самого сердца – кровища, дрянь всякая брызнула… Ну, понимаешь, я и… промок…
Михаил хохотал, громко, раскатисто.
– Ой, Макся, позор какой!
– А она не заметила, говорит: «Ничего, ничего, вы еще как мужчина держитесь. Другие так, случается, в обморок падают». Зато сейчас, гляди, какая рука! Эх, все-таки здорово наша медицина работает!
Мороз в эти дни сдал, окна оттаяли, только по самому низу лоснились толстые ледяные наплывы. Сквозь осветлевшие стекла теперь было видно, как бродят по тайге высокие белые тени – дул несильный, порывистый ветер, встряхивал вершины деревьев, и снежная крупа косо летела на землю. Наледь на Ингуте застыла, закрепла, машины к Читаутскому рейду пошли напрямую. Михаилу, одному, работы на дороге хватало по горло. Работал он вообще всегда с охотой. Но теперь возвращался домой какой-то раздраженный, ворчливый. А когда Максим, измученный нестерпимой болью в руке, выждав начало оттепели, отправился в медпункт Читаутского рейда и оттуда вернулся радужно повеселевшим, к Михаилу стало и вовсе не подступиться. Он все время старался так или иначе поддеть Максима, выставить его в смешном виде, чтобы самому же потом вволю и похохотать над ним. Максим, приспосабливаясь к новому повороту в поведении Михаила, охотно балаганил и клепал на себя, только бы поднять настроение друга. Но делал все это вслепую, жертвенно, не догадываясь о причине резкой перемены к нему Михаила. А догадаться бы можно. Максим побывал на рейде, и Михаила сверлило желание узнать, что там с Федосьей. Но прямо спросить он никак не мог, язык почему-то не поворачивался. А Максим, конечно, знал. Но не рассказывал.
С той ночи, когда Михаил, дотащив до места закоченевшую Феню, вернулся обратно в свой домик, перебредя дымящийся наледью Ингут, пришел на негнущихся, как ледяные столбы, ногах и с обмороженными щеками, он не хотел даже и заводить разговор с Максимом об их негаданной гостье.
– Иди к черту со своей Федосьей! – заорал он на Максима, когда тот попытался расспросить, где и как нашел ее в лесу Михаил и почему вернулся только под самое утро и весь во льду, – Дура она сто раз! Идиотка! Черта ей лысого сделается! Дрыхнет сейчас на теплой перине, а я вот… – Он стоял у докрасна раскалившейся печки и поленом разбивал на штанах ледяной панцирь. – В общем, Макся, пойдет если когда-нибудь еще здесь эта Федосья, таким вот поленом ноги ей переломаю, а тебя – пустишь ее снова ночевать – вытащу, голой мякотью в Ингут посажу и буду держать, пока в наледь не вмерзнешь.