Храм Христа Спасителя
Дворец Советов должен был стать главным зданием страны. Не просто большим — самым большим. Высота его вместе со статуей Ленина, которая должна была венчать здание, составляла четыреста двадцать метров — вдвое выше статуи Свободы в Нью-Йорке. Статуя Ленина была задумана как отдельная постройка: голова Ленина размером с пятиэтажный дом, внутри неё — библиотека. Указательный палец длиной четыре метра. Плечи шириной почти тридцать метров.
Ничего подобного не строили ни до, ни после. Дворец Советов должен был стать эмблемой коммунизма во всём мире. Его силуэт должен был видеть каждый, кто входил в Москву с любой стороны. Его изображение должно было висеть в каждой партийной ячейке, печататься в каждой газете, стоять в каждом клубе. Он должен был стоять здесь тысячу лет.
Храм Христа Спасителя был высотой сто четыре метра. Дворец Советов был в четыре раза выше. Храм был построен во имя Богочеловека. Дворец Советов был задуман во имя человекобога. На месте креста — статуя вождя, вскинутая над городом. На месте алтаря — трибуна. На месте вечной памяти — вечная слава. Слава партии. Слава вождю. Слава будущему, которого ещё нет, но которое обязательно наступит, потому что наступить должно.
Ничего из этого не было построено.
В тридцать пятом году вышел новый генеральный план Москвы — так называемый сталинский генплан. Он предусматривал грандиозную реконструкцию центра. Дворец Советов был одной из главных точек этого плана. Вокруг него должно было быть расчищено всё: снести церковь Илии Обыденного на Остоженке, снести десятки зданий, перестроить набережные, изменить сам рельеф города.
Однако из этого ничего не вышло. Ни церковь Илии Обыденного, ни десятки других зданий, предусмотренных к сносу в тридцать пятом году, не были снесены. Вместе с храмом Христа Спасителя в начале тридцатых были уничтожены только две маленькие церкви — Похвалы Богородицы и Святодуховская на Гоголевском бульваре. Всё остальное уцелело. Генплан был пересмотрен, отменён, спрятан в архивы. Огромное количество намеченных сносов не состоялось. План остался на бумаге.
Дворец Советов начали строить в тридцать седьмом году. Строительство было объявлено ударной стройкой, оно шло на весь Союз, на него сгоняли рабочих и материалы. Но построили только фундамент и нижние ярусы. Война прервала всё.
Осенью сорок первого года немцы подошли к Москве. Город готовился к обороне. Нужны были противотанковые ежи и надолбы. Металл брали отовсюду, где он был. Взяли и тот, что уже стоял на площадке Дворца Советов. Железные конструкции Дворца Советов пошли на оборону Москвы. Дворец, который должен был свидетельствовать всему миру о торжестве коммунизма и о том, что Запад обречён, пошёл на противотанковые заграждения против этого самого Запада.
Об этом мало кто задумывался. На строительной площадке было не до символов. Немецкие танки были реальнее символов.
После войны строительство Дворца Советов было окончательно заморожено. Денег не было. Вера в близкое торжество коммунизма во всём мире пошла на спад. Ограничились малым — построили Дворец съездов в Кремле, для партийных собраний, и на этом закрыли тему. Фундамент Дворца Советов остался в земле, залитый бетоном, забытый.
На месте храма Христа Спасителя оставалась бетонная плита и яма. В пятидесятых годах, когда Никита Сергеевич Хрущёв развернул кампанию улучшения жизни советских людей, в Москве решили сделать то, чего в городе не хватало. В центре негде было купаться. Реки были отравлены, прудов не хватало, а у людей была потребность в отдыхе. И на месте храма, на месте Дворца Советов, решили построить бассейн.
Открытый бассейн «Москва» был построен в пятьдесят восьмом году по проекту архитектора Дмитрия Николаевича Чечулина. Зимой он был тёплый и курился паром; летом был полон людей, шумов, детских криков. Бассейн был большим, светлым, современным. Здесь проводили соревнования, здесь учили плавать школьников, здесь встречались влюблённые, здесь загорали на бортиках летом. Для москвичей шестидесятых — семидесятых годов бассейн «Москва» был одним из самых любимых мест города.
Про лужайку никто не думал. О том, что на этом месте стоит бассейн, никто не задумывался. Москва родилась заново, и в этой новой Москве бассейн «Москва» был просто бассейном. Здесь смеялись, плавали, загорали, фотографировались, прыгали с вышек. Здесь ничего не говорило о том, что было здесь раньше.
Но легенда о проклятии игуменьи Алексеевского монастыря всплыла именно тут. Легенда — если она вообще существовала раньше — обрела плоть. Храм не построили, но и дворец не построили. Сначала была закладка, потом был взрыв, потом была яма, потом был фундамент, а на фундаменте — лужа. Нет дворца. Нет храма. Есть бассейн. Есть вода. Есть лужа.
Легенду рассказывали так: игуменья Алексеевского монастыря, которую выселяли из её обители, будто бы приковала себя цепями к старому дубу и прокляла это место. Будто бы сказала она государю Николаю Павловичу: «Государь, получишь здесь лужу». И будто бы эта лужа и наступила — через сто с лишним лет, когда на месте храма Христа Спасителя открыли бассейн «Москва».
Документально этой легенды не существует. Ни игуменья, ни дуб, ни цепи, ни проклятие не подтверждаются ни одним источником. Легенда появилась, скорее всего, много позже — уже в наши дни, когда бассейн «Москва» стал связываться с разрушенным храмом Христа Спасителя. Тогда и понадобилось её придумать — для того, чтобы объяснить, почему всё так вышло.
Легенда не была правдой. Но она была правдива. В ней было не то, что было на самом деле, а то, что — по внутреннему счёту жизни — должно было быть. Дворец, который должен был стоять тысячу лет, не пережил тридцати. Бассейн, который построили вместо дворца, простоял тридцать четыре года — с пятьдесят восьмого по девяносто четвёртый. Бассейн пережил дворец. И в этом была своя справедливость.
И ещё одно важное последствие было у этой лужи.
Если бы в тридцатых — сороковых годах на месте храма Христа Спасителя построили что-нибудь настоящее, большое, капитальное, — Дворец Советов, гостиницу, административное здание, — восстановить храм на его историческом месте в девяностые годы было бы невозможно. Никто бы не снёс новое здание, чтобы вернуть старое. Памятников архитектуры в Москве восстановлено не так много, потому что под ними нет свободного места. Здание, стоящее в центре, не сносят ради здания, которое когда-то стояло здесь же. Такова реальность.
Но на месте храма Христа Спасителя было свободное место. Вместо храма стояла пустота. Вместо Дворца Советов стоял фундамент. А на фундаменте стоял бассейн. Бассейн — это не здание. Бассейн можно разобрать, вынуть, убрать, вывести. Бассейн — это временная чаша с водой. И когда эта чаша стала не нужна, на её месте оказалось возможно построить что угодно.
Лужа спасла место. Не храм — место храма. Если бы Дворец Советов был построен до конца, если бы на этом месте стояло здание весом в миллион тонн, храм Христа Спасителя никогда бы не вернулся на своё место. Он остался бы только в метро, в парке Горького, в гостинице «Москва», в МГУ, в Донском монастыре, в Третьяковке. Он был бы везде — но не здесь.
Бассейн «Москва» простоял долго. Дольше, чем храм Христа Спасителя после его освящения. Дольше, чем планировали строители Дворца Советов. Дольше, чем живёт в исторической памяти большинство зданий. Бассейн стал частью Москвы. Он вошёл в фотографии, в фильмы, в песни, в воспоминания нескольких поколений москвичей. Для многих людей, выросших в Москве в шестидесятые, семидесятые, восьмидесятые годы, лужа на месте храма Христа Спасителя — это самое живое воспоминание их детства.
И в этой луже не было ни проклятья, ни святости. В ней была просто вода. Мальчики прыгали с вышек. Девочки загорали на бортиках. Старшие учились плавать по-собачьи. Зимой дымился пар. Летом стоял шум.
И вот наступили девяностые.
Эпилог. Возвращение
Конец восьмидесятых. Страна менялась. В стране говорили о том, о чём никогда не говорили раньше. Открывались храмы. Возвращались иконы. Вспоминались имена. Шла перестройка, затем — реформа, затем — то, что будет называться одним словом, которое тогда ещё не придумали, но которое потом прикрепится ко всему десятилетию.
И в этой новой атмосфере заговорили о храме Христа Спасителя. Заговорили сначала тихо, потом громче, потом совсем громко. Появилось движение за восстановление. Во главе его встали люди, для которых храм был не просто зданием. Писатель Владимир Солоухин, публицист Владимир Крупин, писатель Валентин Распутин, композитор Георгий Свиридов. Люди русской культуры, для которых храм Христа Спасителя был живым символом России, символом того, что было утрачено и что должно быть возвращено.
Начались публичные выступления, статьи, письма. Начались сборы подписей. Началась всенародная кампания, каких в нашей стране не было со времён постройки самого храма. Снова, как в 1812 году, как в 1839-м, начали собирать деньги. Снова по всей стране, снова по кружкам, снова по церковным приходам. Снова от купцов и рабочих, от интеллигенции и от крестьян, от детей и от стариков. Россия собирала деньги на храм Христа Спасителя ещё раз. Как в двенадцатом году.
В феврале девяностого года Священный Синод Русской Православной Церкви благословил возрождение храма. Это было официальное решение Церкви. О нём объявили публично.
Однако на пути к строительству было много препятствий. В начале девяностых шла борьба за то, каким должен быть новый храм. Предлагали разные проекты, разные места, разные сроки. Бассейн «Москва» был ещё открыт и работал. Люди продолжали в нём купаться, а над бассейном шли споры о том, быть ли здесь храму или быть чему-то другому.
И только в девяносто четвёртом году строители вошли на площадку.
Бассейн «Москва» был закрыт. Воду спустили. Строительные машины начали разбирать чашу и вынимать её из земли. Работа шла месяца два. Постепенно там, где десять лет назад плескались дети, осталась вырытая яма. А на дне ямы — фундамент Дворца Советов, который когда-то начали строить и не смогли.
Фундамент разобрали. На его месте начали закладывать основание нового храма. Новый храм было решено строить по проекту, близкому к тому, что когда-то сделал Тон. Это не была копия — размеры чуть отличались, инженерные решения были современные, под храмом должен был быть огромный подземный ярус для церковных нужд. Но общий облик был тот же. Те же очертания. Те же золотые купола. Тот же силуэт, каким он был до тридцать первого года.
Апрель девяносто шестого года. На главы нового храма поднялись кресты. Работали кранами, по-современному, но поднимали их вручную благословлённые священники, и вокруг стояли люди. Кресты шли на купола, купола золотились, и над Москвой — над той самой Москвой, где сорок пять лет назад стоял бассейн, а шестьдесят лет назад — пустота, а сто лет назад — храм, — вновь поднялись золотые главы.
Осенью девяносто шестого на колокольне нового храма зазвонили колокола. Их отливали на заводе имени Лихачёва — на ЗИЛе, том самом заводе, который был когда-то символом советской индустрии. Колокола на заводе имени Лихачёва отливали с трудом, потому что тут не было опыта такой работы. Но отлили. Подобрали специальную технологию, нашли мастеров, привезли консультантов. И вот колокола зазвонили над Москвой.
За четыре года — с девяносто шестого по двухтысячный — был возведён храм. От закладки фундамента в девяносто четвёртом до освящения в двухтысячном прошло шесть лет. Первый храм строили сорок четыре года. Второй построили за шесть. Первый от закладки до освящения прошёл семьдесят один год. Второй прошёл шесть.
Девятнадцатого августа двухтысячного года, в день Преображения Господня, патриарх Алексий Второй совершил великое освящение храма Христа Спасителя. Это было главное событие того дня, о котором объявили по всем каналам, во всех газетах, в интернете, который тогда только начинался, в новостях.
Храм был освящён. Он вернулся.
По размерам он был тот же — сто четыре метра, толщина стен три и два десятых метра, кафедральный собор. По статусу — тот же. По настоятельству — тот же: патриарх Московский и всея Руси является настоятелем храма Христа Спасителя. По внутреннему устройству — новый, современный, со свежим мрамором, с новой росписью, с новыми иконами, с огромным подземным ярусом, где разместились трапезные, воскресные школы, музей храма, залы для собраний.
Это был во многом другой храм. В нём не было подлинных росписей Сурикова, Крамского, Верещагина, Бруни, которые погибли вместе с храмом Тона. В нём не было подлинного иконостаса. В нём не было тех мемориальных плит с именами воинов двенадцатого года, что были когда-то здесь и осквернены в тридцать первом году. Всё это было сделано заново — современными мастерами, в новых условиях, по новым технологиям.
Но храм стоял на своём месте. И был похож на тот, прежний. И назывался так же. И был посвящён тому же.
И вот что важно. Он не вернулся целиком.
Часть его была в это время в других местах Москвы. Мрамор — в метро. Гранит — в первом этаже гостиницы «Москва». Колокол — на Северном речном вокзале. Колонны из алтаря — в главном здании МГУ на Воробьёвых горах. Горельефы — в Донском монастыре, повреждённые, с отбитыми руками и плечами. Скамьи — на «Новокузнецкой». Щебёнка с именами — в парке Горького, по дорожкам которого ходят люди.
Всё это не вернулось на своё историческое место. Да и не могло вернуться. Мрамор метро нельзя вынуть из стен, потому что тогда рухнет метро. Колокол нельзя снять с крыши вокзала, потому что тогда вокзал потеряет свой голос. Щебёнку нельзя разобрать обратно на плиты, потому что она — уже не плиты. Храм вернулся в Москву — но не весь. Каждый кусок его был в своём месте. И в каждом из этих кусков храм продолжал жить. Не как целое, а как рассеянное.
Но было и исключение.
В девяностых годах в Третьяковской галерее шёл капитальный ремонт. Лаврушинский переулок был закрыт, здание приводили в порядок, меняли коммуникации, перестраивали внутренние пространства. Дошли и до гардероба. Лестницу перед гардеробом, ту самую лестницу, которую сделали в тридцать первом году из мраморных ступеней храма Христа Спасителя, стали менять. Старые ступени снимали, ставили новые.
Ступени снимали по одной. Сначала снимали верхние, потом нижние, потом совсем нижние. И когда сняли, увидели. На торцах у каждой ступени — вырезанные буквы. Имена. Некоторые имена были видны плохо, стёрлись от времени, но другие читались. И тогда рабочие, реставраторы и все, кто был рядом, поняли, что у них в руках.
Это были ступени из храма. Настоящие ступени из настоящего храма Христа Спасителя. Те, по которым в восемьдесят третьем году шли люди на освящение — император, митрополиты, ветераны двенадцатого года. Те, по которым семьдесят лет — с освящения до взрыва — ходили москвичи. Те, по которым с тридцать первого года по девяностые — шестьдесят лет — ходили посетители Третьяковской галереи и не знали, по чему именно они ходят.
Эти ступени сохранили. Их не выбросили. Их не разбили. Их не отправили на свалку строительного мусора. Их бережно сняли с лестницы и перенесли в музей храма Христа Спасителя — в тот самый новый подземный музей, что расположен под главным собором страны. Теперь эти ступени стоят в музее, как экспонаты. Каждый день к ним подходят туристы, посетители, экскурсанты. На каждой ступени — по краю — вырезано имя героя Отечественной войны двенадцатого года.
Это не просто ступени. Это имена. Те самые имена, которые в тридцать первом году должны были исчезнуть, которые в тридцать первом году дробили, растворяли, разбрасывали по дорожкам парков, — вернулись. Они вернулись в музей храма Христа Спасителя. По ним больше никто не ходит. К ним только подходят. И читают.
Не все ступени уцелели. Часть их пропала, часть была испорчена, часть не удалось отыскать. Но те, что сохранились, — сохранились полностью. Имена героев двенадцатого года, вырезанные в мраморе, вернулись к людям.
Это, пожалуй, самое важное во всём возвращении храма.
Храм Христа Спасителя был построен для того, чтобы помнить. Его мемориальные плиты в каменной книге имён были смыслом всего его существования. Когда плиты раздробили в щебёнку, этот смысл был уничтожен. Казалось, что память стёрта полностью. Но память вернулась — в виде ступеней, которые выстояли. В виде имён, которые снова можно прочитать. В виде людей, которые снова хотят их прочитать.
Вот почему храм Христа Спасителя не просто восстановлен. Он вернулся к своему исходному смыслу. Смыслу храма-памяти. Храма, где имена воинов двенадцатого года снова на виду. Храма, где снова молятся за тех, кто не вернулся. Храма, который снова стоит на своём месте и снова делает то, для чего он когда-то был задуман.
Через тридцать лет после разрушения храм вернулся. Через двести лет после манифеста об его основании — храм стоит. Он стоит в центре Москвы, у Каменного моста, у самого берега реки, там же, где стоял всегда. Он снова кафедральный собор. Он снова патриарший. Он снова посвящён Христу Спасителю. Он снова стоит над Москвой и внутри Москвы.
И каждый из тех, кто идёт сегодня по «Кропоткинской» — по вестибюлю, облицованному мрамором храма, — идёт через этот храм. Каждый, кто сидит на скамье на «Новокузнецкой», сидит в этом храме. Каждый, кто проходит по первому этажу гостиницы «Москва», проходит через этот храм. Каждый, кто сходит с асфальта на гравийную дорожку парка Горького, ступает на этот храм. Каждый, кто поднимается по лестнице главного здания МГУ, поднимается по этому храму. Каждый, кто останавливается перед горельефами в Донском монастыре, останавливается перед этим храмом.
Говорили, что камни храма замолчали. Ничего подобного. Камни храма говорят. Только говорить они умеют не голосом, а местом, где лежат. Камни на «Кропоткинской» говорят: был храм. Скамьи на «Новокузнецкой» говорят: в этом храме сидели люди. Ступени Третьяковки, перенесённые в музей, говорят: вот имена. Те самые имена.
Вы заставили говорить камни — сказал когда-то Александр Первый Витбергу, гляд
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: