Смерч в пустыне
– Три «Тигра», закамуфлированные, – неторопливо говорил полковник, глядя, как Мухин перебирает снимки. – Расстояние не самое больше. По прямой не больше пятидесяти километров. Да и серьезных укреплений там нет – заброшенная ферма, подвал и три «Тойоты» во дворе. Прикрытие – человек пятьдесят-шестьдесят. Боевое охранение с трех сторон. Два миномета.
– Да, обычное дело, – кивнул Мухин.
– Не обычное, Леша! – вдруг с какой-то горечью сказал Савченко. – У тебя сутки и не будет прикрытия. Тебе надо успеть все закончить до того, как начнется песчаная буря. Это единственный шанс провернуть без подготовки такую операцию. Не успеете, и вас будет трудно вытащить. Почти невозможно. А сейчас шанс есть, что они не перебросят ракеты в другое место, будут ждать, когда пройдет песчаная буря.
– Как всегда, дядя Миша, – улыбнулся майор. – Вы что, ждете, что я откажусь? Мы вообще-то в армии. А в армии приказы выполняют.
– Мы в пустыне, Леша, – хмуря брови, сказал полковник. – Ты помнишь инструктора в Средней Азии, где вы проходили подготовку? Как он говорил вам? «Не пытайся переспорить пустыню. Стань пустыней».
– Да я помню. И не только его. Когда ты действуешь не в городе, а в джунглях, в лесах, в горах, то должен чувствовать себя хищником, и тогда природа примет тебя как равного. Будешь чувствовать себя оленем, которого гонят волки, и тебя сожрут, как дичь.
– А пустыня – это не лес. Это ад, если ты не готов бороться и побеждать.
– Все будет нормально, товарищ полковник, – улыбнулся Мухин и пружинисто встал. – Пора готовиться к выходу. Разрешите идти?
Они не стали обниматься, говорить какие-то напутствия, вспоминать отца, Питер. Они по-военному расстались, просто посмотрев друг другу в глаза. А через пять минут после того, как Мухин вышел, Михаилу Васильевичу позвонил Мухин-старший.
– Виктор, как ты? Как там Питер? – Савченко пытался говорить бодрым голосом с добродушными интонациями. Но старого спецназовца не проведешь. Какое там может быть добродушие в Сирии, да еще в работе офицеров ГРУ.
– Нормально, – отозвался Мухин-старший. – Стареем, толстеем, зарабатываем одышку и… живем воспоминаниями.
– Ну, они же бывают и хорошими, – улыбнулся Савченко, хотя улыбаться ему не хотелось. Трудно было заставить себя улыбнуться.
– Как там Лешка? – резко изменил тему разговора Мухин. – Не подводит тебя?
– Ты же знаешь, Виктор, что твой сын – отличный офицер и один из лучших спецов. Ты можешь им гордиться, и это не пустые слова. Ты знаешь, я не умею таких слов говорить, но…
– Ты слишком много сегодня говоришь, Миша, – вдруг вставил Мухин. – Ты отправил Алексея на задание?
– Да, – чуть помедлив, ответил Савченко и пожалел, что у него получилась эта предательская пауза. Еле заметная, но старый друг ее уловил.
– Опасно?
– Здесь всегда опасно… – проворчал Савченко, и снова старый друг его прервал:
– Опять много говоришь, но я тебя понял. Ты помоги ему советом в трудную минуту, другого не прошу.
– Я рядом, Витя, – тихо ответил Савченко. – Не переживай. В твоем сыне я уверен больше, чем в других.
Два старых друга, два полковника, отдавших большую часть своей жизни спецназу ГРУ. И один сейчас здесь, в Сирии, после телефонного разговора продолжал смотреть на карту, а другой далеко в Санкт-Петербурге, опустив руку с замолчавшим телефоном, смотрел прямо перед собой, не видя ни мебели, ни стены квартиры. Он видел своего сына, офицера, который уводил группу спецназа в опасный поиск. Виктор Иванович Мухин не жалел о том, что его сын стал военным, что пришел служить в Главное разведуправление армии, что посвятил свою жизнь спецназу. Он гордился сыном и сейчас мысленно попытался быть с ним там, в далекой Сирии, чтобы вовремя дать совет, поддержать. Да, они оба – и отец, и сын – выбрали эту профессию. Это была их жизнь и их судьба. Они ценили эти слова, услышанные когда-то в одном гениальном и очень правильном фильме, – слова о «профессии Родину защищать». Это было их профессией, оба готовы были по команде встать и идти туда, где они нужнее всего. Не думая о смерти, но зная, что в любой момент могут погибнуть. Думая только о товарищах и подчиненных, чтобы сберечь тех, кого ты можешь сберечь, даже ценой собственной жизни. Понимать, что ты можешь погибнуть, и все равно идти в бой – это не просто профессия, это мировоззрение, это состояние души, порыв сердца. Есть Родина, есть люди – граждане твоей страны, и ты должен и можешь их защищать. Вот и вся философия.
Глава 2
Провинция Латакия. Средиземноморское побережье, которое помнит еще финикийцев и крестоносцев, а сейчас встречает вечер под дробь далеких выстрелов и гул взрывов. Авиабаза Хмеймим раскинулась южнее города, прижавшись бетонными плитами к самому берегу, словно припав к морю пересохшей глоткой военной машины. В этом месте время течет иначе: сумерки здесь – не передышка, а пересменка.
Часы показывают без двадцати семь вечера, когда солнце, белое и яростное весь день, начинает меняться. Жара спадает неохотно – она отползает от раскаленных ангаров и взлетной полосы, скукоживаясь в дрожащий маревый туман над бетоном. И тогда открывается небо. Светило, которое с утра казалось безжалостным источником ультрафиолета, к вечеру, опускаясь к горизонту, будто наливается тяжестью и густой кровью. Оно не желтое и не оранжевое – оно цвета древней меди, долго пролежавшей в земле. Диск увеличивается на глазах, словно распухает от собственной тяжести, и медленно, сантиметр за сантиметром, погружается в средиземноморскую гладь. Море встречает его безропотно: вода у горизонта становится расплавленным серебром с киноварными прожилками, а ближе к берегу – свинцовой, почти черной рябью.
Свет заката пропитывает все вокруг. Он втекает в щели между бетонными блоками укреплений, золотит хвостовое оперение Су-34 на стоянках, ложится длинными тенями от зенитных комплексов «Панцирь». Песок у колючей проволоки становится медовым, потом янтарным, потом – пепельным. Воздух наполняется оранжевой взвесью: каждая пылинка, каждая капля солярки на бетонных плитах горит крошечным огоньком.
В этой красоте есть что-то древнее, почти библейское. Закат в Латакии похож на огромную рану, которую море не в силах затянуть. Он полыхает долго – у этих широт своя манера умирать не спеша, с достоинством. На западе, за горизонтом, лежит Кипр, но сейчас его не видно: там все залито алым маревом, и кажется, что пожар занимается за тысячу миль отсюда.
Птицы – редкие чайки, наглые и привыкшие к людям, – перестают кричать. Они садятся на мачты освещения и замирают, превращаясь в темные крестики на кровавом фоне.
Самолеты один за другим заходят на посадку. Пилоты ведут машины так, чтобы не смотреть прямо на солнце: этот свет режет глаза похуже лазера. Очередной борт касается полосы с мягким рыком, поднимая за собой шлейф пыли, который на секунду распадается на ветру. Двигатели стихают. И в этой паузе слышно море – оно шуршит галькой, тихо, по-домашнему, как в Крыму или в Геленджике. Если закрыть глаза, можно обмануться.
И вот – момент перелома. Сначала исчезает последняя алая кайма. Солнце ушло, но небо не темнеет сразу. Оно проходит через короткую стадию синевы – такой глубокой, прозрачной, как в высокогорье. Эта синева наливается из зенита, оттуда, где уже зажглись первые, самые робкие звезды. Потом южный край неба становится лиловым, потом фиолетовым, потом – бархатно-черным.
Ночь в Латакию не приходит – она наваливается, как тяжелое одеяло. Температура падает на пять-семь градусов за полчаса. От моря тянет сыростью, солено-горьким холодком, который пробирается под форму, заставляет зябко повести плечами даже бывалых. Песок, еще час назад жгучий, теперь выстужен и кажется липким. Бетонные плиты остывают медленнее – они хранят дневное тепло, и над взлетной полосой все еще висит слабое, уже невидимое глазу марево.
Над водой появляется дымка – не туман даже, а испарение, молочная пелена, которая стелется по поверхности моря, скрадывая границу между водой и небом. Горизонт исчезает: темное море сливается с темным небом, и понять, где кончается одно и начинается другое, можно только по звездам – они отражаются в воде короткими дрожащими дорожками.
На авиабазе включается дежурное освещение. Это не привычный городской свет – здесь лампы жесткие, галогенные, с синим отливом. Прожекторы на вышках шарят по периметру тяжелыми лучами, выхватывая из тьмы колючую проволоку, брошенную пару ботинок, чью-то тень, которая через секунду исчезает. Свет здесь не для уюта. Он для того, чтобы враг не подполз незамеченным. Воздух наполняется ночными звуками. Днем база гудит, рычит, воет турбинами. Ночью – прислушивается. Где-то далеко, за холмами, в сторону от Джирьяны, лениво стучит пулемет – очередь, пауза, очередь. Словно кто-то проверяет, жив ли еще этот мир, реагирует ли. На базе в ответ тишина. Но тишина злая, зубастая. В казармах не спят. На блокпостах у КПП зажгли «печки» – инфракрасные прожекторы для тепловизоров.
Небо над головой – черное, глубокое, усыпанное звездами, как не бывает над Москвой или Питером. Здесь Млечный Путь виден отчетливо, мутной полосой, рассекающей небосвод. Звезды не мерцают – они горят ровным, жестким, колючим светом. В два часа ночи поднимется луна – узкий серп, который даст мало света, но достаточно, чтобы силуэты стали заметны за двести метров. И в этой ночи, на фоне затихшего моря и остывшего песка, на фоне обманчивой, почти курортной тишины, группа спецназа ГРУ готовится к выходу. Тени среди теней. Движения без звука. Их не видно с вышки, их не видно с моря. Есть только скупые жесты в красном свете фонарика, надетого на палец, мазки камуфляжной краски на лицах, последнее касание цевья автомата.
Они идут туда, где закат не видят, – там только смерть и пыль. А здесь, на базе, ночь накрывает Хмеймим своим черным крылом и море шепчет что-то неразборчивое на языке, которому не учат в школах. До рассвета еще семь часов. Для кого-то еще семь часов спокойного сна, а для кого-то семь часов напряженной работы – рывок через пустынные районы, где нет ничего, кроме колючего кустарника, песка, трещин такыров[4], холмов, оврагов и… смерти.
Анна, уставшая после дневного дежурства, вышла из медицинского блока на улицу и не спеша двинулась к общежитию. Хотелось немного подышать свежим воздухом, почувствовать запахи, доносящиеся с моря, прохладу. За углом ангара заработали автомобильные моторы. «Да, служба идет, – подумала врач. – И ночью тоже кто-то занимается обслуживанием техники, готовит ее к утру». Но через пару минут она увидела три бронированных автомашины «Тигр» песчаной камуфляжной окраски и группу спецназовцев в полном снаряжении и с оружием.
Здоровенный детина старший лейтенант Князев мгновенно отделился от группы и, поигрывая мускулами, небрежно перебросил автомат из одной руки в другую. На его физиономии сияла обычная жизнерадостная, даже чуть игривая улыбка.
– Аня! Анна Сергеевна, какой тебе подарок привезти из поездки?
– Паша, ты сам вернись, пожалуйста, целым и невредимым. Это уже будет подарком, – грустно усмехнулась женщина, ища взглядом Мухина.
Она даже не поняла еще, хотела бы видеть этого человека в составе группы или, наоборот, чтобы он остался на базе. Просто сбавила шаг и внимательно посмотрела на спецназовцев. А потом увидела майора и остановилась. Почему-то сердце сжалось от тревоги. Захотелось, чтобы этот человек посмотрел ей в глаза перед операцией.
И он посмотрел. Мухин, отдавая какие-то приказания негромким голосом, повернулся и замолчал, глядя на врача. Он не помахал рукой, как часто это делали другие бойцы, уходя в поиск, заигрывая с красивой молодой женщиной, не красовался своим героическим внешним видом. Он просто внимательно посмотрел, задержав взгляд на ее лице, а потом молча кивнул. Как будто сказал: «Все будет хорошо. Мы вернемся». И она кивнула в ответ, сжимая на груди ворот форменной футболки. «Как будто близкого человека провожаю», – подумалось Анне, а «Тигры» уже заурчали моторами, захлопнулись последние двери, и машины покатились по бетонке в сторону восточных ворот.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная на территории Российской Федерации
2
«Песочница» – Сирия на сленге спецназа.
3
«Химки» – авиабаза Хмеймим на сленге спецназа.
4
Такыр (тюркск. «гладкий», «ровный», «голый») – форма рельефа, которая образуется при высыхании засоленных почв в пустынях и полупустынях. Для такыра характерен плоский, лишенный растительности участок глинистого грунта, поверхность которого разбита сетью трещин на мелкие многоугольники.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: