Регент

Баоэр

Человека, который заставил меня написать эту книгу, звали Пол Баоэр Чэнь, и в тот год ему было семьдесят три года.

Он плавал километр.

Я объявлял, что плаваю километр, и в действительности держался за бортик в дальнем углу бассейна отеля «Пулман», где не видно с шезлонгов, и дышал. Дыхание было теперь моей основной деятельностью; всё прочее я делал в промежутках. Мне было сорок девять.

Дважды в неделю я наблюдал, как семидесятитрёхлетний человек ровно, без всплеска, без единого лишнего движения проходит двадцать раз туда и обратно, и думал о том, что мироустройство, при котором это возможно, следовало бы обжаловать, — но инстанции, куда подавать жалобу, я не знал, а вскоре и вовсе перестал искать.

— Ты вообще плаваешь или только в раздевалке сидишь? — спросил он, растирая голову полотенцем перед зеркалом.

— Плаваю. Просто ты быстрее выходишь.

Он повернулся, обмотал полотенце вокруг бёдер и сел рядом на скамью, и я в который раз отметил, что сложен он суше и лучше меня, и что кожа у него на плечах — старая, но натянутая, как на хорошем барабане.

От него пахло чем-то цитрусовым и, судя по запаху, дорогим. Пол пользовался правильной косметикой даже в бассейне, даже когда никто не видел, и в этом заключалась вся его философия, которую я за девять лет не сумел ни перенять, ни высмеять.

• • •

Про Пола необходимо рассказать, иначе дальнейшее непонятно.

Он родился в Шанхае в пятьдесят третьем году, и назвал его отец.

Отца звали Чэнь Юншэн, и он был человек в своём роде замечательный: с сорок первого по сорок девятый год он руководил одной из подпольных ячеек в Шанхае, дважды сидел, один раз бежал и всю жизнь считал себя человеком, которому очень повезло, — что, если вдуматься, чистая правда.

Когда у него родился сын, он назвал его Баоэр.

Тут надо пояснить, потому что русскому уху это ничего не говорит.

В пятидесятые годы в Китае была книга, которую читали примерно все и которую полагалось любить, — «Как закалялась сталь». Героя её звали Павел Корчагин, а по-китайски — Баоэр Кэчацзинь. Мальчиков, названных в те годы Баоэр, по всему Китаю было, вероятно, несколько тысяч, и все они были названы в честь человека, который ослеп, слёг и всё-таки написал книгу.

Об этом обстоятельстве я тоже подумал впоследствии, лёжа в клинике на окраине Шанхая. Но подумал позже, чем следовало.

В восемьдесят седьмом Пол уехал в Штаты.

Он поступил на курсы, потом работал в трёх местах сразу, потом попал в кастинг и провёл в нём тридцать лет, и в Лос-Анджелесе его знали как человека, который умеет за одну встречу сказать про актёра то, что режиссёр поймёт только на третьей неделе съёмок. Мы познакомились в семнадцатом году на копродукции, которая развалилась через полгода по причинам, о которых до сих пор судятся; но люди, вместе пережившие развалившийся проект, сходятся крепче, чем люди, вместе снявшие удачный.

В Шанхай он прилетел не по делу.

Матери его в ноябре исполнялось девяносто девять лет.

• • •

— Слушай, — сказал он в тот вечер, — ты ведь не просто так тут торчишь каждый вечер. Что-то случилось?

И вот тут я должен признаться в вещи, которой не горжусь.

У меня в кармане халата лежал телефон, а в телефоне — заключение московской клиники, полученное три недели назад и состоявшее из одной строчки диагноза и одной строчки прогноза. Я мог протянуть руку и показать, и на этом всё бы кончилось.

Пол сделал бы что-нибудь. Он всегда что-нибудь делает: это единственный известный мне человек, который в ответ на чужую беду не сочувствует, а действует, — и именно поэтому счета за клинику, когда я уже не ходил, оплачивал он и ни разу об этом не заговорил.

Вместо этого я сказал:

— Я думаю о роде. О своей семье.

— О предках?

— О чём-то большем.

Я услышал собственный голос и слегка удивился его торжественности. Умирающие вообще склонны к торжественности, и это едва ли не самое неприятное, что в них есть.

— О том, как один грех раскалывает семью на поколения. Как кровь помнит то, что люди стараются забыть.

Пол кивнул и не стал торопить.

Он умел молчать в нужную секунду — качество, за которое я прощал ему очень многое, и, надо думать, он мне за то же самое прощал больше.

• • •

И я рассказал.

Про Керенский острог, где кончалась Россия и начиналось Дикое Поле. Про служилого человека, убитого стрелой в горло в апреле сорок шестого года, и про жену его, которая в это самое время рожала в церкви под чтение отца Саввы и родила двоих сразу.

— Близнецов?

— Близнецов. А через двадцать шесть лет один убил другого. Ножом, в лесу, у ручья.

— Из-за чего?

— Никто не знает. Он не сказал ни разу за тридцать один год.

Полотенце осталось лежать у Пола на коленях. Вода с волос капала на кафель, и он этого не замечал, — а поскольку Пол замечает всё, включая недостающую пуговицу на чужом пиджаке за две минуты до проб, я понял, что попал.

— А мать?

— Мать спросила: «Где Андрей, брат твой?» А он ответил: «Разве я сторож брату моему?»

Пол откинулся к стене.

— Каин, — сказал он тихо.

— Почти. Только без голоса с неба. Никто ни о чём не спросил. Он женился, поставил дом, вырастил сына и умер в постели, причастившись, среди родни. На похоронах говорили, что покойник был человек тяжёлый, но справедливый.

— То есть ему ничего не было.

— Ему — ничего.

— А кому было?

Я посмотрел на свои руки. Они пахли хлоркой.

— Всем остальным, — сказал я. — Триста пятьдесят лет.

И добавил, потому что это шло следом и потому что при Поле мне почему-то было не стыдно:

— Мать отдала ему троих сыновей убитого. Сказала: теперь они твои, поднимешь всех. Вот и весь суд.

Пол долго молчал.

— Это не суд, — сказал он наконец. — Это епитимья.

• • •

Дальше произошло то, чего я обязан был предвидеть.

Он встал.

Он прошёл к своему шкафчику, достал телефон, и экран осветил его лицо снизу — сосредоточенное, деловое, ровно с тем выражением, с каким он когда-то за десять секунд объяснял мне, отчего один актёр стоит денег, а другой не стоит ничего.

— Игорь, — сказал он, не поднимая глаз. — Это материал.

— Что?

— Это готовый роман.

— Я не писатель.

— Ты рассказчик. Это другое и это редкость. — Он посмотрел на меня. — Ты сейчас за девять минут рассказал мне историю, от которой у меня мурашки по мокрой спине. Запиши. Просто запиши.

— И что дальше?

— Дальше — не твоё дело. Дальше моё.

Он всё-таки не удержался. Он ходил по раздевалке, и полотенце держалось на нём исключительно силой инерции, и он говорил, что это лежит в одну очень определённую сторону, что такие вещи снимают редко и всегда с надрывом, а тут не надо надрыва, тут само; что у него есть люди, а у людей есть люди; и что вообще, если по-честному, это надо показывать Гибсону.

— Кому?

— Мэлу. Он такое любит. Он в такое верит. — Пол остановился. — Ему шестьдесят с лишним, он снимает про мучеников, и он единственный, кто не побоится оставить в кадре священника, который не улыбается.

Я засмеялся.

Смеяться мне было нельзя: смех переходил в кашель, а кашель в последнее время имел привкус, о котором я предпочитал не думать. Но я всё-таки засмеялся — не потому, что было смешно, а потому, что не знал, что ещё с этим делать.

Потому что вот стоял передо мной семидесятитрёхлетний человек в полотенце, и глаза у него горели, и он строил план на три года вперёд — год на текст, год на права, год на подготовку, — и всё это было совершенно разумно и совершенно выполнимо, и ни в одной точке не пересекалось с той цифрой, которую мне назвали в Москве.

— Ты серьёзно?

— Я в этом бизнесе тридцать лет, — сказал Пол. — Я перестал быть несерьёзным примерно тогда же, когда перестал быть бедным.

• • •

Одеваясь, он сказал ещё одну вещь, между делом, застёгивая рубашку.

— Ты, кстати, знаешь, что меня зовут как святого?

— В смысле?

— В прямом. — Он пожал плечами. — Отец назвал меня Баоэр, в честь вашего Корчагина. Он был коммунист, он не мог знать. А Баоэр — это по-китайски Павел. Апостол. Меня крестили в шестьдесят два года в Лос-Анджелесе, и священник сказал: имя менять не нужно, вы уже с ним пришли.

Он взял пиджак.

— Отец бы очень рассердился, — сказал Пол и засмеялся.

И это было всё.

Он не сделал из этого ни выводов, ни притчи, и, по-моему, вообще рассказал только потому, что дошёл до второй пуговицы и надо было чем-то занять паузу. Мы вышли, он показал мне парк Юйшань, где действительно тихо и можно думать, и на прощание сказал, что улетает завтра к матери в Хунцяо и вернётся в четверг.

И только часа в два ночи, лёжа поверх покрывала в номере с видом на реку, я взял ноутбук.

• • •

Я искал недолго — теперь это занимает полторы минуты.

**Павел Чэнь Чанпин.** Родился одиннадцатого апреля тысяча восемьсот тридцать восьмого года в провинции Гуйчжоу, в бедной семье, где о Христе не слыхали. Учился на средства благотворительного общества. Крещён на Рождество пятьдесят третьего года, приняв имя Павел. Семинарист.

Двенадцатого июня шестьдесят первого солдаты ворвались в семинарию. Его в то утро там не было: он вместе с товарищем ушёл на рынок за припасами и ничего не знал; их взяли на обратном пути, когда они шли домой и разговаривали.

Двадцать девятого июля тысяча восемьсот шестьдесят первого года его провели по улицам и обезглавили. Ему было двадцать три.

В девятьсот девятом его причислили к лику блаженных, в тысяча девятьсот двадцатом мощи перевезли в Париж, а первого октября двухтысячного года папа Иоанн Павел Второй причислил его к лику святых вместе со ста девятнадцатью другими.

Я дочитал и некоторое время сидел неподвижно.

Потом открыл вторую вкладку и перечитал то, что уже знал наизусть.

**Онисий.** Мученик. Пострадал за исповедание веры во Христа. **Усечён мечом.**

• • •

Я закрыл ноутбук.

Итак, подведём.

В восемьдесят втором году в городе Кемерове ребёнок пяти лет, некрещёный, не знавший ни единой молитвы, кричал по ночам, призывая на помощь мученика, которому отрубили голову.

В две тысячи двадцать шестом человек, велевший этому ребёнку — уже сорокадевятилетнему и уже умирающему — написать книгу, носил имя другого мученика, которому тоже отрубили голову; носил по воле отца-подпольщика, который в жизни не открывал Евангелия и был бы, по свидетельству сына, очень этим рассержен.

Расстояние между этими двумя обстоятельствами составляло сорок четыре года и восемь тысяч километров.

Никакого вывода из этого не следовало.

Я хочу подчеркнуть: не следовало. Совпадения именно тем и отличаются от знаков, что из них ничего не следует, и всякий, кто утверждает обратное, обыкновенно что-нибудь продаёт.

— Ты хочешь, чтобы я объяснил, — сказал Голос.

Я вздрогнул. Он не подавал признаков жизни трое суток.

— Нет, — сказал я. — На этот раз не хочу.

— Правильно.

И он замолчал так надолго, что я успел подумать, будто он ушёл совсем.

• • •

Пол улетел утром, как и обещал, и вернулся в четверг, и мы плавали ещё восемь раз.

Потом он улетел в Лос-Анджелес, потому что там были дела, а мать его чувствовала себя прилично и собиралась дожить до ноября, и он сказал, что вернётся через месяц.

Вернулся он через два, и я к тому времени уже не вставал.

Но это будет потом.

А в ту ночь, часа в три, я всё-таки открыл ноутбук снова, и там было пусто, и курсор ждал, и я сказал в тёмный экран то, с чего началась эта книга.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Где Андрей, брат твой?

Казма вышел на опушку, когда солнце уже клонилось к лесу.

Острог стоял перед ним — почерневшие от дождя брёвна, островерхая башня с дозорным помостом, за частоколом крест церкви, тёмный на сером небе. Он шёл медленно, волоча ноги. Грязь на сапогах засохла коркой. Подол рубахи слипся и потемнел, но темнело в тот год всё: и рубахи, и небо, и вода в Керенке, — так что человек, идущий к воротам в грязной одежде, не привлекал ничьего внимания.

У ворот стоял служилый в ржавом шишаке, опираясь на рогатину.

— Ты чей будешь?

Голос у Казмы сел. Он откашлялся.

— Марьин. Петров сын.

Сторож поглядел на него долго — так глядят на человека, которого узнали, но фамилию вспоминают, — и кивнул в сторону ворот.

— Проходи. Мать твоя в избе. Спрашивала у попадьи, не видал ли кто вас.

Казма прошёл внутрь.

Острог жил своей обыкновенной жизнью. У колодца бабы полоскали бельё. Двое мужиков волокли бревно к кузнице. Из-за угла доносился стук топора, ровный и добросовестный.

И вот от этого — от белья, от бревна, от топора — Казме сделалось по-настоящему тошно, впервые за весь день. Потому что там, у ручья, весь мир состоял из него, из брата и из дождя, а здесь выяснилось, что мир состоит из белья и бревна, и что убыло из него ровно одного человека, и что этой убыли никто пока не заметил.

Он шёл, не поднимая глаз, и чувствовал, как взгляды липнут к спине.

• • •

Изба стояла на краю, у самой стены. Дверь была приотворена.

Он толкнул её плечом и вошёл.

Марья сидела на лавке у окна, склонившись над зыбкой, и качала её носком ноги — не глядя, привычно, как качают то, что качают уже полгода.

Услышав шаги, она подняла голову.

Лицо её осунулось за эти дни. Волосы, обычно убранные под платок, выбились прядями и слиплись у висков. Она посмотрела на сына — и замерла.

Казма стоял у порога, не смея переступить. Глина с сапог сыпалась на пол.

— Казма? — Голос её дрогнул. — Один?

Он кивнул.

— Где Андрей?

Казма молчал. Руки сами собой сжались в кулаки, и ногти вошли в ладони, и он обрадовался этой боли, потому что она была хоть чем-то, что происходило сейчас.

— Казма. — Марья поднялась. Зыбка качнулась и остановилась. — Где брат твой?

— Не знаю, — сказал он.

Слово вышло глухим и чужим, будто его произнёс кто-то стоящий за спиной.

• • •

Она сделала шаг к нему.

Глаза её скользнули по рубахе, по засохшей глине на рукавах, по тёмным пятнам на подоле — и остановились там, где следовало остановиться, и Казма понял, что она увидела, и что она поняла, что он понял, что она увидела; и всё это заняло, вероятно, секунды две.

— Вы вместе ушли, — сказала она тихо. — После обедни. Вместе. Я видела.

— Разошлись.

— Где?

— В лесу.

— Зачем?

— Так вышло.

Она смотрела на него.

В её глазах шевельнулось что-то — не вопрос ещё, но уже и не доверие. Что-то тёмное и настороженное, как у зверя, почуявшего в знакомом запахе новую примесь.

— Казма, — сказала она. — Скажи мне. Где Андрей?

Он поднял голову.

И тут в нём прорвалось — не страх и не раскаяние, а упрямство, глухое и тяжёлое, как камень на дне реки; и с этим упрямством он произнёс те слова, которые ему предстояло вспоминать тридцать один год, до самой постели, до самого причастия:

— Разве я сторож брату моему?

• • •

Марья отшатнулась.

Она сделала шаг назад, потом ещё один, и рука её легла на край лавки, и пальцы вцепились в дерево, и дышала она часто и неглубоко, как после долгого бега.

— Что ты сказал? — прошептала она.

Казма молчал.

И в эту самую секунду, самую неудачную из всех возможных, дверь распахнулась, и в избу влетели двое.

Первым — Стёпка, семи лет, босой, с разбитой коленкой и с прутом в руке, потому что прут у него был всегда. За ним — Мишка, пяти, отставая на положенные два шага и запыхавшись, ибо угнаться за Стёпкой ещё ни разу никому не удавалось.

— Бабка! — заорал Стёпка с порога. — А Гришка Фролов говорит, что…

И осёкся, увидев Казму.

Оба остановились. Оба посмотрели.

Мишка первым делом заглянул Казме за спину — туда, в сени, в открытую дверь, где ничего не было, — и, не найдя там того, что искал, поднял глаза.

— Дядька Казма, — сказал он. — А тятя где?

• • •

Здесь необходимо кое-что пояснить, и пояснить коротко, потому что длинно об этом говорить нельзя.

У Андрея было три сына.

Жену его, Аксинью, схоронили о прошлое Рождество: она умерла, родив третьего, и третий — Афанасий, полугодовалый — лежал в эту минуту в зыбке у окна и, разбуженный криком Стёпки, начинал уже кряхтеть, предупреждая, что через полминуты заорёт. Мальчиков после смерти матери взяла к себе Марья, и Андрей приходил к ним всякий день, а по воскресеньям водил старших к обедне и держал за руки обоих сразу, потому что иначе Стёпка убегал.

У Казмы детей не было.

Он был не женат. Ему было двадцать шесть лет, и он жил в той же избе, и ел с той же лавки, и пахал ту же землю, и всякий вечер видел, как брат его входит в дверь, и как трое поднимают головы, и как самый маленький начинает сучить ногами при звуке его голоса.

Об этом больше не будет сказано ни слова.

• • •

— А тятя где? — повторил Мишка.

Казма открыл рот.

Он приготовил три ответа, и все три были хорошие, и он повторял их про себя, идя лесом, и ни разу не сбился. Разошлись в лесу. Где — не помню. Так вышло.

Сейчас ни один из них не годился.

Потому что взрослому человеку можно сказать «не знаю», и взрослый человек кивнёт, и уйдёт, и будет думать; а пятилетний не кивает и не уходит. Пятилетний стоит и ждёт ответа, и стоять он может очень долго, и в глазах у него нет ничего, кроме готовности поверить.

— Не знаю, Миша, — сказал Казма.

— А когда придёт?

— Не знаю.

Мишка подумал.

— А ты его поищи, — сказал он серьёзно.

В зыбке заорал Афанасий.

• • •

Марья подошла и взяла младенца на руки.

Она подняла его умело, одним движением, поддержав головку, и прижала к груди, и он немедленно замолчал, потому что был полугодовалый и знал уже, чьи это руки. Она стояла посреди избы, покачиваясь с носка на пятку, и смотрела на Казму поверх головы ребёнка.

И в глазах её больше не было вопроса.

Не было мольбы. Не было надежды. Было знание — не всё, не до конца, но достаточное: достаточное, чтобы доверие умерло; достаточное, чтобы между ними лёг тонкий, как лёд на луже, и прочный, как стена, слой того, чего не назовёшь вслух.

— Стёпа, — сказала она, не отводя глаз от Казмы. — Возьми Мишку, идите к попадье. Скажи, я после приду.

— А чего…

— Иди.

Стёпка посмотрел на бабку, потом на дядьку, и что-то, вероятно, увидел, потому что взял брата за руку и вышел молча — впервые, надо думать, в жизни.

Дверь затворилась.

• • •

— Ешь, — сказала Марья. — Хлеб в углу.

Казма не ответил.

Она повернулась к печи, вынула из золы горшок, налила в миску похлёбки, поставила на стол и положила рядом краюху. Потом села на лавку, всё так же держа Афанасия.

Казма смотрел на миску.

От похлёбки поднимался тонкий бледный пар. Живот у него скрутило от голода — он не ел со вчерашнего, — но встать он не мог. Не мог протянуть руку. Не мог сделать вид, будто всё как прежде, потому что сделать такой вид означало бы, что всё и вправду как прежде, а этого он вынести не умел.

— Ешь, — повторила мать. Голос был ровный. — Силы понадобятся.

Тогда он встал.

Подошёл. Сел. Взял хлеб, отломил, положил в миску. Ел медленно, не чувствуя вкуса. Похлёбка была солёная, густая, с крупой и капустой, и он ел, глядя в миску, и слышал, как за спиной у него дышит спящий ребёнок его брата.

Так прошёл вечер.

• • •

Ночью он спал на полу у печи, не раздеваясь.

Марья не ложилась. Она сидела на лавке, глядя в темноту, и раза три вставала, подходила к зыбке, поправляла пелёнку и садилась обратно.

Нож был у него за пазухой. Он не вынул его и не тронул. Он лежал на боку, лицом к печи, и чувствовал только холодное и тяжёлое у рёбер, и думал о том, что завтра надо будет пойти в лес и закопать, и что закапывать придётся глубоко, и что земля после дождя пойдёт тяжело.

Утром серый свет пробился сквозь щели.

Казма открыл глаза. Марья сидела на том же месте и в той же позе, и лицо её за ночь не изменилось — ни усталости на нём, ни сна, только та же тяжёлая определённость.

Она повернула голову.

— Я не знаю, что случилось с Андреем, — сказала она. Голос был ровным, без дрожи. — Но я знаю, что ты знаешь.

Казма не шевельнулся.

— И я знаю, — продолжала Марья, — что ты не скажешь.

Она замолчала.

В избе было тихо. Только дыхание младенца в зыбке да потрескивание остывшей лучины.

• • •

Потом она встала.

Подошла к зыбке, наклонилась и подняла Афанасия — так же умело, одним движением, — и пошла через избу к столу, где сидел её сын.

И протянула ему ребёнка.

Казма не понял. Он посмотрел на неё снизу вверх, потом на свёрток у неё в руках, потом опять на неё.

— Держи, — сказала Марья.

— Мать…

— Держи.

И он взял.

Он взял его неловко, как берут все, кто не брал никогда, — под спину и под ноги, слишком крепко, боясь уронить, — и Афанасий, не просыпаясь, шевельнул губами и уткнулся ему в грудь, в ту самую рубаху, которую следовало сжечь и которую Казма не сжёг.

— Теперь они твои, — сказала Марья.

Казма поднял голову.

— Трое, — сказала она. — Стёпка, Мишка и этот. Отца у них нет. Ты им дядька, ты в избе один мужик. Значит, твои.