– Наверное, самое время сказать им, что мы не хотим переезжать, – сказал Джулиан Флоре, когда Руби уснула.
Они сидели в комнате, которую называли «большой». Гостиная три с половиной на четыре метра, которая была и кухней, и столовой, и библиотекой, и спортзалом, и чем угодно, кроме спальни. Работа в театре – очень кстати, когда живешь в крошечной квартирке. Лара, их художник-постановщик, знала нескольких плотников, которые всегда искали подработку. В квартире у всего было двойное назначение. Раскладной кофейный столик превращался в обеденный или письменный стол. Подъемная кровать Руби откидывалась к стене, чтобы освободить место для игр. Кухонная столешница была на петлях, и ее можно было поднять к стене, чтобы все могли усесться за стол. Изобретательно, но Флоре казалось, что она все время на сцене, так и ждешь ребят в черном, с наушником в ухе, которые забегут и утащат цветы с обеденного стола, превратив его в скамейку в парке.
Стояла теплая весенняя ночь, оба окна в гостиной были открыты, и Флора слышала уличный шум. Проезжающие машины, нетерпеливое блеяние сигнала, смех посетителей, вышедших из ресторана в конце квартала. Она чувствовала запах жарящегося мяса, кто-то разжег гриль в предвкушении лета. Флора вспомнила, как они принесли сюда Руби в люльке-корзинке. Как до рождения Руби ей казалось, что дом не дает ей выносить ребенка.
– Может быть, если мы переедем, – сказала она Джулиану как-то ночью, когда не могла уснуть, не могла перестать плакать. – Иногда мне кажется, мое тело знает, что здесь нет места для ребенка. Может быть, если у нас будет больше места…
Она понимала, что говорит глупости, но Джулиан был так заботлив, так хотел помочь ей вернуть душевное равновесие, что договорился с риелтором на выходных посмотреть несколько квартир с двумя спальнями. Просто смешно, сколько у них в районе стоило «больше места».
– Может быть, поищем в Бруклине? – спросила Флора риелтора.
– Если хотите, – равнодушно ответила риелтор. Она оценила их в ту же секунду, как увидела реакцию на цены. – И вы, и все на Манхэттене. Просто безумие.
– Я не должен позволять им покупать мне билет в Калифорнию, если не собираюсь рассматривать такой вариант, – сказал Джулиан, возвращая ее в настоящее, в их гостиную, в их квартиру, в их жизнь. – Флора?
– А ты его рассматриваешь? – спросила она, уловив перемену в его голосе.
Он пожал плечами.
– Меня можно убедить его рассмотреть.
Сама себе удивляясь, Флора сказала:
– Можем хотя бы до утра подумать.
Флора пошла любимой дорогой к обсерватории Гриффита, ее это всегда успокаивало. Она вышла рано, самое время, чтобы встретиться на тропе со всеми завсегдатаями. Высокий светло-рыжий веснушчатый мужчина, выгуливавший двух ирландских сеттеров, так похожих на хозяина, что, казалось, они втроем сошли со страниц детской книжки. Щеголеватый господин за восемьдесят, вылитый Грегори Пек, в брюках цвета хаки, свитер накинут на плечи; у него явно был инсульт с параличом левой стороны. Насколько Флора знала, он гулял каждый день, медленно и целеустремленно, с огромным трудом подволакивая ногу. Пожилые сестры Йон – они жили выше по улице – в одежде, защищающей от солнца, даже в каких-то шляпах с вуалями, из-за чего сестры походили на тщедушных пасечников. Приятель Флоры Лопес, который каждое утро поднимался к обсерватории и слонялся у начала тропы, болтая с хорошенькими девушками и велеречиво флиртуя с дамами постарше. Лопес здоровался с бегунами и излучал безграничное жизнелюбие на весь склон. По субботам Джулиан ходил с Флорой, и его эта жизнерадостность всегда смущала.
– Откуда ты всех их знаешь?
– Я не знаю. Мы просто видимся в парке.
Иногда она оказывалась в парке достаточно рано, чтобы увидеть тощих лохматых койотов, завершавших ночную охоту, как в то утро, когда вышла на рассвете и койот трусцой пробежал мимо нее, держа в зубах крупную черную кошку. Она завизжала, и зверь прибавил ходу. Ей инстинктивно захотелось за ним погнаться, но зачем? Попытаться вырвать у него из зубов явно дикую кисоньку?
Флора чувствовала, как в кармане у нее на бедре жужжит телефон. Она надвинула бейсбольную кепку на лицо, воткнула наушники, хотя не слушала музыку. Что ей делать? Праздник по случаю выпускного Руби уже сегодня, все собираются у Марго, будет полно народу, в том числе бойфренд Руби и его родители. Кое-какие друзья по Лос-Анджелесу, которые заменяли им в этом городе семью. Флора никогда не умела скрывать свои чувства. Она знала, что переступит порог Марго, и та, едва взглянув на нее, спросит: «Что случилось?» – и она посыплется.
«Что бы ты ни делала, девочка, держи ухо востро. Люди не всегда такие, какими кажутся». У других матерей, возможно, нашлись бы слова поддержки, или совет, или даже – когда Флора выходила замуж, в их-то католическом районе, – ненужные утешения по поводу брачной ночи. Но только не у матери Флоры. Советы Джозефины с тех пор, как у Флоры с Джулианом все началось всерьез, и до самой свадьбы можно было бы обобщить одним словом: подозревай.
Теперь понятно, как кольцо призвало Джозефину; она могла бы во плоти стоять рядом с Флорой на вершине тропы, затягиваясь своей ментоловой Benson & Hedges. Флора так и слышала ее голос: «Слишком он красивый. Я тебе говорила с самого начала, не к добру это. Да еще и актер! Господи, неужели жизнь с твоим отцом ничему тебя не научила? Они не знают, как это, жить с одним человеком. Это оборудование, – и здесь призрак Джозефины стучал себе пальцем по виску, – не работает. Работает у этих дураков только то, что внизу».
Флору растили подозрительной и недоверчивой, и, начав встречаться с Джулианом, она именно так по умолчанию оценивала его намерения: неустанно следила. Читала почту, слушала телефонные сообщения, прочесывала ежедневники, изучала все найденные чеки. Дважды она попадалась, но, несмотря на это, гнула свою линию, пока не осознала то, что любой другой понял бы куда раньше: от слежки ей становилось только хуже. Всегда. Не потому, что она что-то находила, но потому, что от подозрительного изучения чьей-то жизни все начинало попахивать распадом.
Когда они поженились, и родилась Руби, и (так думала Флора) их взрослая жизнь и брак начались всерьез, она перестала верить словам Джозефины. Она наконец-то начала верить в то, что судьба Джозефины – не ее судьба.
Стоя у ограждения смотровой площадки, она крутила в кармане кольцо. Можно было бы зажать его в ладони, размахнуться и швырнуть на поросший кустарником склон холма, в чапарраль[9 - Чапарраль – жестколистный субтропический кустарник, «кустарниковый дуб».], дикий фенхель и черную горчицу. Если точно бросить, кольцо упадет в заросли или в канаву на обочине тропы. Может, его подберет коршун или тот койот, любитель кошек. Может, его найдет парковый рейнджер, и на стенде информации появится объявление: «Найдено кольцо, золотое, с гравировкой Д и Ф».
Если Флора выбросит кольцо, не придется узнавать правду, которую оно несло с собой. Она вспомнила, как они покупали это кольцо, – с ними тогда пошли Марго и Дэвид, Марго приглянулось то, что поизысканнее, такое платиновое, битое, но Джулиан выбрал золотой ободок.
Марго. В любом другом случае она бы уже давно позвонила Марго, чтобы все обсудить. Но сейчас Флоре нужно было сначала понять, что это значит. Возможно, есть совершенно логичное и невинное объяснение, почему кольцо двенадцать лет лежало в каталожном шкафу вместо того, чтобы быть там, где предполагалось: на дне стоунемского пруда, среди прутиков и слизней и всего, что потерялось за время множества летних спектаклей, поставленных во владениях Бена. Однако Флора в этом почему-то сомневалась.
Глава четвертая
Бесконечная церемония выпуска наконец завершилась, и теперь Руби пробиралась сквозь толпу, ища родителей. Она пыталась идти изящной походкой, но ноги ее просто убивали. Когда Марго предложила ей одолжить дорогие туфли на каблуках, Руби пришла в восторг, но теперь не могла дождаться, когда можно будет их снять и переобуться в балетки. Глядя по сторонам, она видела, что почти все выпускницы совершили ту же ошибку – девочки тщательно обходили траву и трещины на дорожке, держались друг за друга, чтобы не упасть, и походили на изящных оленят, а на лицах у них была смесь радости и страха.
Стоял прекрасный, как в кино, июньский вечер, закатное солнце заливало мир насыщенным рыжевато-розовым, делая все и всех сияющими и яркими, пусть ненадолго. Руби чувствовала густой аромат ночного жасмина, и даже далекий гул вертолета казался ей романтичным. Она не думала, что так расчувствуется на церемонии. Несмотря на то что школа давно отказалась от какой бы то ни было связи с религией, основателем ее был шотландец, так что по любому официальному поводу до сих пор отряхивали пыль с волынок, над чем Руби с друзьями обычно смеялись. Но сегодня, после того как семьи расселись по местам, своды зала наполнил звук волынок, а девочки медленно двинулись по темно-синим коврам в проходах, Руби вдруг растрогалась, ее внезапно накрыло волной ностальгии. Академия Дэрроу всегда была частью ее жизни в Лос-Анджелесе. Проходя мимо ряда, на котором, как она знала, сидели ее родители и Иван, она даже не смогла на них посмотреть, боясь, что расплачется, – ничего более мучительного она представить себе не могла. Руби нравилось всех утешать, быть другом, который подставит плечо и вовремя пошутит. Она не собиралась разыгрывать печаль, как все девочки вокруг, которые плакали напоказ, обмахивая лицо руками и сознавая, как мило они смотрятся, раскрасневшиеся от слез.
Руби немного боялась увидеть мать; она переживала, что Флора будет плакать. И если она найдет родителей, а мать повернется к ней со слезами на глазах, Руби точно расклеится. Этому лету предстояло стать одним долгим прощанием – она знала, что это неизбежно, – но ей хотелось, чтобы сегодня все праздновали, а не грустили. Руби с трудом отделяла свое настроение от миазмов материнских переживаний, которые вползали в нее, как утренний туман, многослойная морская дымка, в это время года накрывавшая Лос-Анджелес.
– Не твое дело переживать, – все время говорил ей Джулиан, обхватывая ее голову ладонями и большими пальцами разглаживая тревожные морщины у нее на лбу. Но так ли это было на самом деле? Они трое были тесно связаны, и если один был несчастен, как двое других могли не обращать на это внимания? Флора теперь все время рассказывала Руби, что одно из любимых наставлений бабушки Джо дочери звучало так: «Ты счастлива не больше, чем твой самый несчастный ребенок». Суть истории была в том, что Флора была единственным ребенком, и поэтому ей не позволялось показывать, что она несчастна. И хотя ее мать говорила это в шутку, так, что было ясно, что ее бесит груз, который несло с собой это переживание, зачем бы ей было повторять эти слова, если она не верила, что они хотя бы отчасти правда? Так что переживать было делом Руби, как она могла не переживать, если ее счастье было определяющим для счастья ее родителей.
И разве это не работает в обратную сторону? Руби не раз чувствовала, что может быть счастлива не больше, чем самый несчастный из ее родителей. Она острее чувствовала это, пока они жили в Нью-Йорке, потому что в Калифорнии жизнь стала попроще, но она никогда не забывала о том, что Джулиан называл ее камертоном, – о чем-то внутри, что всегда поверяло настроение в доме. «Руби мудра не по годам». Сколько раз она слышала, как Флора кому-то это о ней говорит?
Руби была уверена, что она просто единственный ребенок, ребенок, проводивший много времени со взрослыми, ребенок, которому привычны чувства взрослых, – она никогда не сказала бы этого Флоре, чтобы не бередить рану словом «единственный». Руби в общем было все равно (у нее было ощущение, что она себя в этом убеждает); она не хотела ни братьев, ни сестер. Ну, может, иногда. Может, это и здорово, когда есть сестра и можно брать друг у друга одежду и косметику. Может, в Рождество, когда хочется поиграть в настольную игру или кукольный домик, здорово, когда есть кто-то, кроме родителей, кто-то, кто хотел бы целый день сидеть в пижаме и читать книжки, которые они бы вечно друг другу дарили. Может, здорово было бы знать, что есть еще кто-то ответственный за семейное счастье.
Руби заметила Дэвида, который махал руками над головой, как футбольный судья, останавливающий игру. Вчера он был с Флорой на банкете в честь награждения, потому что Джулиану пришлось работать. Когда объявили, что Руби получила награду по биологии среди старшеклассников, Дэвид принялся свистеть и кричать «Ура!». Остаток вечера он улыбался и звал Руби «док».
На дорожке рядом с Дэвидом стояла Марго, окруженная группкой поклонников. Она пожимала руки, сделав милое-но-не-слишком-дружелюбное лицо. Наверное, сегодня вечером Руби в последний раз сможет похвастаться Марго. Будет ли кому-нибудь в колледже дело до того, что она – почти родня одной из звезд «Кедра»? Наверное, нет. Руби надеялась, что нет. Она уезжала в колледж обратно на восток в надежде, что там никому не будет дела до телевидения, или кино, или пилотного сезона, или прослушиваний, или еще чего-то, о чем ее друзья в школе говорили так, будто это они ищут работу. Хотя иногда они на самом деле искали работу, и это был вообще другой хаотичный мир, мир девочек-школьниц, которые уже работали в шоу-бизнесе.
– Погоди. Ты что, знакома с Марго Летта?
Руби делала вид, что ее достало, что все, кто видел ее с Марго, говорили именно это, но в глубине души ей это было в кайф. В ее школу принимали с седьмого класса, а Руби переехала в Лос-Анджелес в начале восьмого. Едва приехав посмотреть Дэрроу, она поняла, что именно здесь хочет учиться, и начала кампанию по поступлению. В Нью-Йорке о частной школе даже речи не было, они не могли себе это позволить, даже думать нечего. Джулиан и Флора не хотели, чтобы Руби даже присматривалась к Дэрроу, но Марго убедила ее съездить и все разузнать. Марго поспрашивала знакомых: «Если у вас невероятно умная дочь, куда ее отдать в Лос-Анджелесе?» – и сказала, что все упоминают Дэрроу. То, что школа располагалась в районе, где жила Марго, было еще одним пунктом в колонке плюсов. Отцовская востребованность позволит решить финансовые вопросы, но Руби не нужно было в миллионный раз напоминать, что работа на телевидении (отец) и в озвучке (мать) ненадежна. Родители могли год купаться в деньгах, а потом год едва сводить концы с концами. Денежные падения и взлеты определили все детство Руби. Если она хотела в Дэрроу, ей нужна была финансовая помощь или стипендия. Она над заявлением в колледж так не трудилась, как над заявлением в Дэрроу. Учителя на Манхэттене ее любили, помогли ей, и когда Руби приняли со щедрой финансовой помощью, Флора и Джулиан смягчились. Даже им пришлось признать, что школа впечатляет, девочки там были такими собранными и уверенными в себе.
Первые недели в новой школе Руби умирала от ужаса. Все были безупречно милы, безупречно вежливы, сразу заинтересовались девочкой из Нью-Йорка, но несколько недель спустя она по-прежнему не знала, где сесть, загрузив на поднос в столовой салат, яблоко и, возможно, печенье. Она по-прежнему каждый день ждала автобус, стоя чуть в стороне, в наушниках, глядя на других девочек, которые разговаривали, разбившись на группки. Она погрузилась в учебу, дожидаясь возможности стать своей. Записалась в несколько внеклассных клубов, но дело шло небыстро. До того четверга, месяца через полтора после начала занятий, когда Марго припарковала у школы свой белый «Ягуар» с откидным верхом, посигналила и помахала ей рукой. Потом Марго вышла из машины и крепко обняла Руби. Когда они отъезжали, Руби знала, что на них смотрят. В мире старших школ Лос-Анджелеса знаменитости были обычным делом. Некоторые из ее одноклассниц были дочерями куда более известных людей, чем Марго. И более успешных? Надо думать, да. Руби не хотела даже в мыслях изменять Марго, сравнивая ее с другими актерами, – как те девочки, которые как-то всю большую перемену провели, выстраивая рейтинг родителей школьников, занятых в шоу-бизнесе, исходя из того, насколько они знамениты.
Но столько девочек из ее школы смотрели и любили «Кедр». Марго завела привычку заезжать за Руби в любой свободный день и вскоре уже водила Руби с подружками есть мороженое и весело отвечала на их расспросы про сериал и партнеров по съемкам. И хотя Руби считала, что социальный капитал – не ее тема, она ничего не могла с собой поделать: каждый раз, видя машину Марго на подъездной аллее, светилась от гордости и любви.
Ее темой было хорошо учиться, разбираться, как поступить в колледж, в который ей хотелось, и не дать родителям понять, как она стремилась уехать, сбежать. Сколько раз она представляла себя взмывающей в небо птицей, вроде коршунов из Гриффит-парка, которые лениво кружили над их домом, только вот она была коршуном целеустремленным. Склонившим голову, распрямившим плечи и летящим за три тысячи миль на восток, к северу от Нью-Йорка. Она дождаться не могла. Так отчаянно хотела, чтобы началась ее жизнь, что не могла усидеть на одном месте достаточно долго, чтобы почитать или даже посмотреть телевизор.
– Что ты делаешь? – спрашивала Флора, когда Руби мерила шагами комнаты. – У тебя все хорошо?
У Руби все было хорошо. У нее почти всегда все было хорошо. А еще она вся извелась, она ходуном ходила от предвкушения. Она знала, что Флора и Джулиан гордятся тем, что дочь хочет быть врачом, но вместе с тем немного растеряны, да она и сама точно не знала, верит ли в это, но быстро вычислила, что лучший способ отличиться в школе – стать девочкой-технарем, поэтому налегла на математику и физику с химией. Все другие девочки в школе, казалось, хотели стать актрисами. В драмкружок записалось столько учениц, что пришлось ставить дополнительную пьесу, потому что богатые родители устроили скандал, когда их дочери не с первого раза получили роли.
Руби всю жизнь жила среди людей театра, и девочки из драмкружка – лицедейки, как их называли ее нетеатральные друзья, – ее подбешивали, с этими их слезами, пением в коридорах, изысканным трепетом и криками поддержки, с избыточно пылкими объятиями. Руби все это казалось немного безвкусным. Даже если она и не была мудра не по годам, она уж точно годами слушала про взлеты и падения своих родителей и их друзей. Прослушивания, отказы, «мелодраму драмы». Наблюдать за этим было увлекательно, но Руби была еще совсем ребенком, когда поняла, что совершенно не хочет этого в своей жизни. Она представить не могла, как это – выбрать жизнь, обещавшую и даже гарантировавшую столько отказов, жизнь, в которой успех и провал были так мимолетны.
Пока они жили в Нью-Йорке, в квартире, где невозможно было уединиться, она невольно слышала каждое слово, сказанное родителями за хлипкой стеной ее комнаты, и не могла не понимать, каким источником терзаний была для них обоих их работа. Они изо всех сил старались защитить Руби, но не прочитать этого в созвездии родительского брака было невозможно. Флора была той, кто чем-то жертвовал, Джулиан – тем, кто не шел на компромиссы. До Калифорнии. Руби помнила удивление и задумчивость, отразившиеся на лице матери, когда Джулиан однажды пришел домой и объявил, что ему предложили роль и, возможно, им стоит подумать о том, чтобы задержаться в Лос-Анджелесе. Задержаться. Ей понравилось это слово.
– Правда? – спросила Флора. Она, судя по всему, не знала, чего от нее ждут: огорчения или радости.
Конечно, все было непросто, потому что родители подходили ко всему тщательно, поэтому все многажды обсуждалось, иногда с участием Руби, а кое-что она подслушивала; все «за» и «против». Что делать с квартирой, сдать в субаренду? Где Руби пойдет в школу? А какой район? Нужно ли просить совета у Марго, или подождать, потому что, если Марго вцепится в эту идею, ее уже не переспоришь? Не пожалеет ли Джулиан?
– Ты уверен, – как-то вечером спросила Флора, – уверен, что готов оставить компанию?
Компания!
Наверное, это слово Руби выучила одним из первых. Она как-то пришла домой из детского садика и сказала Флоре, что родители ее подружки Лизы, наверное, знают папу.
– Не думаю, детка, – сказала Флора.
– Точно знают.