Ноктюрн льда и клавиш

Глава 9

Назар

Уже три дня я не слышу заунывно-скрежещущих звуков пианино из соседней квартиры. Белка больше не играет. Меня все подмывает сходить к ней и что-нибудь сказать, только я не знаю что. Чувствую себя идиотом. Я думал: она не умеет играть и просто издевается над инструментом и моими нервами, а оказывается, она играть не может. Я вспоминаю ее ладонь, по которой змеятся белые, уже давно зажившие шрамы. Что у нее с руками?

Подхожу к зеркалу и рассматриваю свой шрам на горле. Его почти не видно, потому что все заросло густой щетиной. Я окунаюсь в воспоминания. В тот момент, когда Живов резанул мне лезвием конька по шее, я даже не понял, что произошло. Был на таком адреналине от игры, что не почувствовал боли, но машинально прижал крагу к ране и уже на автопилоте доехал до борта и скамейки запасных. Потом, когда я пересматривал в записи тот момент, видел, что весь лед был залит кровью. До одури много крови, но я этого не помню.

Оказывается, не только у меня есть раны и шрамы. У Белки, Юльки, вон все руки изуродованы. Что же с ней произошло?

Переодевшись, я выхожу из квартиры, смотрю на дверь Белки, но так и не решаюсь позвонить. Ладно, в другой раз. Сейчас мне надо ехать на встречу с Даней, как и договаривались.

Мы встречаемся с ним в кафе, недалеко от хоккейной школы, где и познакомились несколько лет назад. Даня чуть ли не единственный из старых приятелей, кто, после того как я получил травму, не сделал вид, что меня не существует.

— Здаров, Нил, — пожимаю я ему руку.

— Привет, Назар. Ну, как оно? — Он кивает на мою ногу.

— Хреново, — признаюсь я. — Лед еще под запретом. Гаденыш Пранек мне кость раздробил в труху. Увижу когда-нибудь — убью, — зло выплевываю я.

— Слышал, он подписал контракт с «Монреалем».

— Сука! — выдыхаю я как раз в тот момент, когда к нам подходит официантка с заказом и застывает в изумлении.

— Это он не вам, девушка, — широко улыбается Даня.

— Конечно, не вам, — тоже улыбаюсь я, и девушка расцветает, ставит наш заказ на стол, а потом говорит: — Извините, а вы не Назар Елизаров? Знаменитый хоккеист?

Я расплываюсь в самодовольной улыбке. Оказывается, меня еще помнят. Я подмигиваю Дане и говорю:

— Нет, вы ошиблись, но вот он, — киваю я на друга, — и правда знаменитый хоккеист.

— Да? — Она удивленно смотрит на Даню.

— Ага. Даниил Кравцов! Знаменитый Нил!

— Ого! — расплывается девушка в милой улыбке. — Классно! Можно автограф?

Даня, кажется, даже смутился, но девчонке черканул пожелание и поставил свою роспись.

— Ну все, братишка, ты теперь звезда! — хмыкаю я, когда официантка уходит.

— Какая еще звезда. Ты же знаешь, после всей этой подставы с допингом я не планирую возвращаться в большой спорт. — Он хмурится, окунаясь в безрадостные мысли.

— Ерунда! — наклоняюсь я к нему. — Ты же здоровый! Руки-ноги целы! Бейся, братишка! Докажи всем, что ты настоящий хоккеист. Посмотри на меня, — зло произношу я, — вот кто ни на что больше не годен.

Наш разговор плавно перетекает в воспоминания о хоккейной школе, о тренере Воронцове, нашем Борисыче, который вкладывался в нас по полной.

— А помнишь Зиму? Мирона Зимина? Вы с ним были не разлей вода, — говорит Даня.

Конечно, помню, как я могу забыть лучшего друга. Зима — отличный игрок. Был отличным игроком, пока не накуролесил. В результате бросил хоккей, ушел в армию. Мы сто лет не виделись и почти не созванивались. Правда, он, как и Даня, позвонил мне, когда узнал о моих травмах. Моя сестра Анька когда-то по-детски была влюблена в Мирона, бегала за нами хвостом. Интересно, где он сейчас? Кажется, учится, забросил профессиональный хоккей. Сто лет не видел его.

Распрощавшись с Даней, я еду домой. Хотя какой это дом? Так, временное убежище, предоставленное теткой. Но я ей за это благодарен, потому что жить с мамой под одной крышей я больше не мог. От нее прямо-таки исходила надежда, что я никогда не вернусь в хоккей. Вернусь ли? Чем больше проходит времени, тем призрачнее мне кажутся мои шансы восстановиться и попасть в хорошую команду. Одно знаю: если все-таки со здоровьем наладится и нога срастется нормально, то к Баеву я больше не вернусь, какие бы горы золота он мне не сулил. Что это за тренер, который отказывается от игрока, когда тот получает травму? Да, я сам сглупил, согласившись разорвать контракт досрочно, но я был в долбанной депрессии. Я, мать его, был в шоке. Начинаю перебирать в голове клубы, за которые хотел бы поиграть. Некоторые парни мечтают уехать в Штаты или Канаду, кто-то грезит о Европе, а я всегда хотел играть на родине. «Берсерки» — команда из Новосибирска, лидер в нынешнем турнире, в прошлом году завоевали кубок. Я бы хотел попасть к ним, но разве им нужен сдувшийся Назар Елизаров? Я до боли сжимаю челюсти. Я прорвусь! Я должен!

Припарковав машину у подъезда — слава богу, перелом достаточно зажил, чтобы я мог нормально водить, — я поднимаюсь на свой этаж и решительно жму на звонок в квартиру Белки. Дверь открывается практически сразу.

— Здрасьте, — говорю я невысокому крепенькому мужику, немного опешив.

— Здравствуй. — Он смотрит на меня настороженно и будто пытается просканировать, чтобы узнать, кто я и что у меня в башке.

— Юля дома? Я ваш сосед, — киваю на дверь за спиной.

— Назар Елизаров, — догадывается мужик и протягивает мне руку. — А я отец Юли. Валерий Алексеевич.

Я пожимаю протянутую руку, а за спиной мужчины раздается звонкий голосок:

— Пап, кто там?

— Назар к тебе пришел.

Я слышу, как Белка фыркает и говорит:

— И опять к обеду. У тебя прямо чуйка. — Это она уже явно не папе адресует.

— Проходи, Назар, — приглашает Валерий Алексеевич. — Пообедаешь с нами.

— Да нет, спасибо. Я не голоден.

— Ха! — слышу я наглый возглас Белки.

— Ну, хоть чаю попьешь, — настаивает ее отец.

— С ромашкой? — уточняю я, а Валерий Алексеевич начинает смеяться.

— Ага, значит, Юлька и тебя им уже успела угостить. Замучила меня этой ромашкой.

И я понимаю, что с ее отцом общий язык я найду быстрее, чем с упрямой девчонкой.

Валерий Алексеевич проводит меня в большую комнату. Я кошусь на сиротливо стоящее у стены пианино, которое буквально кричит о том, что на нем три дня не играли.

Белка гремит кастрюлями на кухне, а ее отец заводит разговор о хоккее, и уже через две минуты увлекает меня беседой. Оказывается, он фанат.

— Мы вообще всей семьей любим спорт, — говорит он как-то грустно и добавляет: — Любили. Ну, кроме Юльки. Она у нас совсем не спортивная девочка.

— Как это? — раскрываю я рот от изумления.

— Тебя это удивляет? Понимаю, — кивает он. — Когда сам спортсмен, трудно понять тех, кто спортом не занимается. Но Юлька ничего, кроме музыки, не признает.

— Подождите! А как же коричневый пояс по каратэ, самбо и все остальные награды?

Валерий Алексеевич смотрит на меня удивленно, а потом начинает хохотать.

— Так это Юры, брата Юлиного, а она, видимо, сказала, что ее? Это она тебя напугать хотела, — понимает он, а потом, вмиг погрустнев, добавляет: — Юра погиб больше трех лет назад вместе с Юлиной мамой, а Юля вот выжила…

— Я не знал. Она ничего не рассказывала, — отупело говорю я.

Мы оба молчим, но вскоре неловкую паузу нарушает голос Белки, которая кричит нам из кухни:

— Идите обедать, болтуны-хоккеисты!

Глава 10

Юля

«Неголодный» Назар накидывается на еду так, будто не ел неделю. Оно и понятно: парень-то огромный. В нем, наверное, метр девяносто с лишним роста, а в килограммах — целый слон.

Я молчу, а папа много говорит, рассказывает Назару о своей работе, о недавнем рейсе за полярный круг. Я рада, что Назар пришел, когда папа дома. Боялась столкнуться с ним лицом к лицу, боялась, что снова начнет спрашивать про мои шрамы. Еще, не дай бог, начнет сочувствовать или жалеть. Я поэтому ни с кем из бывших подруг больше и не дружу: не хочу их жалости. Помню, как после возвращения из больницы, когда я более-менее пришла в себя из-за гибели мамы и брата, я пошла на встречу с девочками, с которыми дружила чуть ли не с пеленок. Я помню эти сочувственные взгляды, эту неловкость, помню, как Машка не могла оторвать глаз от моих рук, на которых тогда шрамы были видны гораздо сильнее, чем сейчас. Она весело болтала, но при этом косилась на мои пальцы. К слову, шрамы у меня не только на руках. Есть еще один, на лопатке, весьма заметный, если ходить голой. Но лопатками мне не играть на пианино. Пусть хоть все шрамами обрастут, а вот пальцы…

С тех последних посиделок с подружками я вернулась полностью разбитая и уничтоженная. Какие-либо отношения с девочками я порвала, перестала звонить сама, перестала отвечать на телефонные звонки и сообщения. Через два месяца обо мне больше никто и не вспоминал. Тем более бывшие одногруппники. Я для них перестала что-то значить. О чем можно говорить с пианисткой, которая не уберегла самое дорогое, что у нее есть, — собственные пальцы!

Общалась я теперь только с Алиной. Это двоюродная сестра. Мы с ней ровесницы, но до аварии почти не дружили, так, изредка пересекались на семейных торжествах. Однако именно Алина теперь часто приходит, приносит какие-нибудь странные чаи — она на них помешана — с цветами, цитрусами и даже с кофейными зернами, мы подолгу сидим на кухне и болтаем обо всем на свете. Даже обо аварии. Вспоминаем маму и Юрку. Даже можем пошутить о моих дурацких руках. С Алиной просто, потому что у нее на все всегда есть ответ. Надо ей про Назара рассказать, вот она удивится, что у меня в соседях такой сногсшибательный красавчик. Правда, характер у него отстойный.

— Ну, идите, — вырывает меня из мыслей голос папы, — я тут сам все уберу.

— Куда идти? — хлопаю я ресницами и поправляю сползшие очки.

— Так Назар предлагает прогуляться. На улице теплынь, бабье лето началось, а ты уже три дня не вылезала из дома.

— Белка, ты что, ничего не слышала и уснула над тарелкой с супом? — усмехается Назар. Этот гад в своем репертуаре! Даже папу не стесняется.

— Это не суп, а борщ, — возражаю я.

— Вообще-то, борщ — тоже суп, — хмыкает он.

— Умник нашелся, — ворчу я.

— Давай, Бельчонок, идите погуляйте. Ему ногу надо разминать, а тебе…

— А мне? — вскидываю я глаза на папу.

— А тебе мозги проветрить, — подмигивает мне он.

— Не хочу я никуда идти, — ворчу я, но все-таки поднимаюсь, собираю тарелки со стола и ставлю их в раковину.

Затем выхожу в коридор и начинаю натягивать куртку.

— Прихорашиваться не будешь? — хмыкает позади меня Назар.

— Я и так хороша, — фыркаю я, а этот наглец тут же опускает взгляд на мою грудь. Вырез лонгслива даже вырезом назвать нельзя, но Назар все равно пялится. Я лишь мотаю головой — чего с идиота взять — и застегиваю молнию.

Замечаю, что Назар в джинсах и толстовке. А еще замечаю, что плечи у него широченные и что он выше меня на две головы.

— Ты как шкаф, — констатирую я.

— А ты как белка, — пожимает он плечами и смеется.

— Смотрю, у тебя хорошее настроение, — закатываю я глаза. — Наверное, потому что моя дебильная игра тебе больше не мешает.

Он как-то странно на меня смотрит, но ничего не говорит. И не говори лучше! А то я могу и врезать. Может, у меня и нет коричневого пояса по карате, но Юрка мне часто показывал приемчики. К слову, ни один из них у меня никогда не получался, но кто мне помешает потренироваться на Назаре, если он вздумает мне сочувствовать?

Мы выходим на лестничную площадку.

— Как твоя девушка? — спрашиваю я, пока мы спускаемся в лифте. — Вымолил прощение?

— Вот еще! — хмыкает он. — Мало, что ли, девчонок вокруг?

Я лишь фыркаю. Тоже мне — любовник-сердцеед. Вообще-то, Назар тянул. Не удивлюсь, если у него не только эта Наташка, а целая дюжина вот таких раскрасавиц. И чего он тогда ко мне привязался? Ага! Наверное, решил, что я буду его вечно подкармливать. Обойдется! Папа завтра улетит, а я перестану быть гостеприимной. Хватит!

Мы пересекаем двор и идем в сторону небольшого леса, что через дорогу. Это не совсем лес, но и не парк. Так сказать, облагороженный лесок, где сделали аккуратные дорожки, поставили кое-где лавочки и даже на входе соорудили детскую площадку. Здесь повсюду растут березы и клены. Кленовые листья усеивают дорожки, укрывают все вокруг ярким желто-багряным ковром.

— Как красиво! — улыбаюсь я.

— А ты не хотела идти, — тут же вставляет колкое замечание Назар.

— Может, я не идти не хотела, а не хотела идти с тобой, — не остаюсь в долгу я.

— Кстати, все хотел спросить, а зачем ты тогда ко мне заходила?

— Когда получила по фейсу от твоей подружки?

Про поцелуй я молчу, а то ведь ввернет какую-нибудь пошлость.

— Да, — кивает он.

— Хотела предложить купить тебе что-нибудь. Я ведь в магазин собиралась, а ты все время жалуешься, что у тебя дома мышь повесился.

— Заботливая Белка, — хмыкает Назар.

— И ни чуть, — возражаю я и кошусь на него. — Просто подумала, что если куплю тебе полуфабрикатов, которые даже дебил может разогреть в микроволновке — на это, как ты понимаешь, много ума не надо, — то ты перестанешь просить есть, — растягиваюсь я в улыбке, — а то я уже начинаю себя чувствовать твоей поварихой.

— Ты вкусно готовишь, — говорит этот наглец таким тоном, что я понимаю: я от него не избавлюсь и буду кормить и дальше, пока он живет по соседству.

Мы долго идем молча. Назар сбивает прутиком листья, поднимая их в воздух ярким облаком, а я собираю целый букет.

— Зачем они тебе? — с сарказмом спрашивает он и плюхается на скамейку.

— Они красивые.

— Лучше шишек набери, — советует он.

— Зачем это? — с подозрением в голосе спрашиваю я.

— Ну, белки же любят шишки, — тянет он и начинает ржать.

— Хоккеисты все такие придурки? — закатываю я глаза.

— Нет, это, видимо, последствие травмы, — невесело хмыкает он.

— А до травмы ты типа был добрый и милый? Что-то не верится.

— Я, вообще-то, и сейчас добрый и милый, — заявляет он.

— Ха!

Я сажусь рядом. Мы молчим, мимо проходят редкие гуляющие: рабочий день еще не закончился, поэтому людей мало.

Я вижу, что Назар вытягивает вперед ногу, потом сгибает и снова вытягивает.

— Болит? — осторожно спрашиваю я.

— Почти нет, но иногда дергает, — безразлично отвечает он. Как-то совсем уж безразлично.

— Когда тебе снова разрешат встать на коньки?

— Через две недели, если все будет нормально, — с презрением выплевывает он, а я понимаю, что он безумно устал ждать, что он в отчаянии.

Я неожиданно для самой себя беру его за руку и говорю:

— Нельзя отчаиваться, понимаешь? Нужно верить, что все получится. Иначе не выжить!

Я чувствую, как надрывается мой голос, как к горлу подступает ком.

Назар переворачивает мои руки ладонями вверх и проводит большими пальцами вдоль уродливых белых линий.

— Ты никогда не сдаешься, да, Белка? — говорит он, а я не знаю, что ему ответить, ведь я уже сдалась.

Глава 11

Назар

— Расскажи, как это произошло, — прошу я Белку.

Я вижу, что она сначала дергается, хочет отказаться, но потом ее плечи опускаются, и Белка рассказывает: про веселое путешествие в Испанию, про планы на будущее, про дождь и горный серпантин, про не справившегося с управлением водителя автобуса, про все, про все…

— Я сидела на переднем сиденье, — говорит она, — лобовое стекло лопнуло, буквально взорвалось, я руками прикрыла лицо, но все осколки попали мне прямо в ладони, а потом меня бросило вперед… Вот здесь, видишь, самый уродливый шрам. Здесь кость вышла наружу. У меня каждый палец был сломан, каждая фаланга. На этом и этом, — она указывает на пальцы правой руки, — средние фаланги сломаны в двух местах. Меня буквально по крохотным косточкам собрали. Не только руки, но руки пострадали больше всего, — тараторит Белка. — Знаешь, наверное, это божье наказание или испытание, или проклятие какое-то. Вот почему мне, пианистке, не переломать бы ноги в ста местах? Они мне не особо и нужны, но руки! Пальцы! Я до сих пор жалею, что закрылась руками, лучше бы мне лицо изодрало, а пальцы целы бы остались.

Она все говорит и говорит, а я понимаю, что за этими рассуждениями о ее переломах и испытаниях скрывается гораздо большая боль. Ведь самое страшное не в том, что она больше не может нормально играть, самое страшное в другом — ее мама и брат погибли. Белка этого неозвучивает, но я считываю невысказанное признание. И вдруг совершенно неожиданно мои собственные проблемы уже не кажутся такими страшными. Моя мама жива. Анька жива. И отец тоже. Белке… Юле Белкиной пришлось гораздо хуже.

— Это давно случилось, Юль? — спрашиваю я.

— Больше трех лет назад, — кивает она.

— Охренеть! — выдыхаю я. — И ты все равно не сдаешься? Пытаешься играть?

— Я и не сдамся! Обязательно снова научусь играть, вот увидишь! — В ее глазах загорается пламя, и она с таким отчаянием смотрит на меня, что я понимаю: Белка сдалась. И мне это не нравится. Только вот почему? Кто мне эта девчонка? Соседка, доводящая меня своим пианино до белого каления? Она ведь даже как девушка мне не нравится. Мне не такие девочки нравятся…

Я вдруг осознаю, что все еще сжимаю ее ладони и что не хочу отпускать. Однако Белка внезапно замолкает, опускает глаза на наши руки и выдергивает свою. Я вижу, что она покраснела. Смутилась, что ли?

— Знаешь, — говорю я, — мне кажется, тебе не помешает сделать перерыв.

— Ты про пианино? — понимает она.

— Ну да! Ты загоняешь себя. Как спортсмен, который думает, что вот еще чуть-чуть, еще одно усилие, и он выдаст лучший результат. И каждый день он увеличивает нагрузки, подстегивает себя, напрягает мышцы, рвет их, а результаты ухудшаются. Бывает такой момент, когда нужно остановиться и как бы перезапустить себя, понимаешь? — выдаю я и сам охреневаю. Когда это я успел стать таким умником?

— Может, ты и прав, — пожимает плечами Белка. — Только что мне еще делать, если не играть?

— А что все девчонки делают в свободное время? — хмыкаю я.

— Шопятся, на маник ходят, фигней всякой занимаются, — морщит она нос, а я начинаю ржать.

— Еще с парнями гуляют. У тебя есть парень, Белка? — зачем-то спрашиваю я.

— Нет, — просто отвечает она. — Мне было не до этого.

Я закидываю руку на спинку скамейки и говорю:

— У меня теперь тоже девушки нет. Между прочим, по твоей вине. — Я подмигиваю Белке.

— Я-то тут при чем? — фыркает она, опускает взгляд на мои губы, а я по приколу складываю их бантиком.

— Поцелуемся? — предлагаю я.

— Дурак, что ли? — закатывает она глаза.

— А что такого? Тебе ведь точно понравилось!

Я вижу, что попал в цель, но Белка вскакивает со скамейки и заявляет:

— Ты не в моем вкусе!

— Да ладно, — растягиваюсь я в улыбке. — Я во вкусе любой девчонки.

— Ну ты и индюк самодовольный!

— Да ладно, чего ломаться. Я не против, на безрыбье, как говорят, и рак рыба!

— Да пошел ты, придурок!

Белка разворачивается и почти бегом несется в сторону дома. Мое веселье улетучивается. Сам не знаю, что на меня нашло. Ведь сидели, разговаривали нормально, она мне, можно сказать, душу вывернула, а я понес какую-то чушь про поцелуи. Зачем оно мне надо? Белка ведь реально не из тех девочек, на которых я смотрю. Ни рожи, ни кожи. Хотя нет, это не про Белку! Она ведь красивая. Глаза вон какие необычные, а губы… Блин, я вспоминаю, какие они мягкие и вкусные, и понимаю, что меня начинает шторить. Губы губами, но ростом мелкая, да и фигурка… Могло быть и лучше. Зато готовит вкусно, и папаша у нее нормальный.

Я поднимаюсь со скамейки, когда уже собираются сумерки. Белка последнее время занимает все больше моих мыслей. С этим надо что-то делать. Наверное, надо. И вообще, мне не до баб всегда было. Нужно думать о тренировках, о спорте, о победе. Девушки — лишь способ выпустить пар после матча. Не до.

Иду к дому, чувствую, как пробирает холод. Осень, блин. Уже осень. Уже сезон начался. Ребята во всю впрягаются в матчи, а я даже смотреть теперь не могу трансляции, потому что стоит увидеть парней на льду, и меня обуревает ярость.

— Когда ж ты уже срастешься нормально, — ругаюсь я на ногу и вдруг понимаю, что уже не хромаю совсем и не чувствую даже отголосков боли.

Может, насрать на слова врача и взять, да и поехать завтра на каток? Опробовать наконец-то лед? В душе звенит тревожный сигнал: не сделай себе только хуже, дотерпи. Тут же в голове снова всплывает Белка и ее рассказ. Она бы наверняка не притронулась к пианино, если бы ей сказали год не касаться инструмента, и тогда через год она стопроцентно сможет снова играть хорошо. Что ж, мне осталось подождать чуть меньше двух недель. Я подожду! А пока надо чем-нибудь отвлечься…

— Если Белка не хочет больше целоваться, значит, найдем другую кошечку, — хмыкаю я и достаю мобильник, перебирая знакомых девочек в соцсетях. — Нужно выпустить пар!

Глава 12

Юля

— Да он просто красавчик! — мурлыкает сестра Алина, рассматривая фотографии Назара в сети. — Смотри, он был моделью нижнего белья. Обалдеть!

Она протягивает мне телефон, и я вижу Назара в одних боксерах.

— Красивый, конечно, но не в моем вкусе, — бесстрастно говорю я и поправляю сползающие очки.

— Ха! Да он в чьём угодно вкусе! — возражает Алина. — Был бы он моим соседом, я бы наведалась в гости.

— Я уже один раз наведалась и получила по мордасам.

— Зато он тебя поцеловал, — возражает Алина.

— Он думал, что это не я.

— Ну и что, но поцеловал же? Как, кстати, он целуется?

— Я была слишком шокирована, чтобы что-то понять, — вру я.

Вообще-то, Назар целуется обалденно. Не могу сказать, что у меня большой опыт в этом вопросе, но если сравнивать с моими предыдущими поцелуями, то этот был незабываем. У меня до сих пор мурашки по телу бегают, стоит мне только вспомнить его губы и настырный язык. Я вздохнула.

— Влюбилась, — тут же делает вывод Алина.

— Смеёшься! — фыркаю я. — Я тебе говорю: он не в моем вкусе. Может, и красивый, тут не поспоришь, но характер — полный отстой.

— Зато тело! — тянет сестернка и облизывается, как кошка.

Я машу на нее рукой и перевожу тему:

— Как там в универе? Как твой несносный мажор?

— Ой, я тебе сейчас такое расскажу!

Алина во всех подробностях начинает посвящать меня в их университетские интриги, а я слушаю вполуха. Сама уношусь мыслями в воспоминания о нашей с Назаром прогулке, о том, как он держал меня за руку, как рассматривал мои шрамы. Ну и о перепалке, конечно. У нас с ним ни одна встреча ещё не заканчивалась без ругани, поэтому я решила больше с ним не пересекаться. Он, наверное, тоже, потому что больше не заходил на ароматные запахи еды, которые ежедневно разносятся из-за моей двери. Я забросила пианино. Нет, не из-за слов Назара, что нужно взять тайм-аут, а просто не хочу больше играть. После того как зажили все мои переломы, ни дня не прошло, чтобы я не села за пианино. Сколько это? Два года и восемь месяцев? А в месяцах аж тридцать два. А в неделях? А в днях? Я боюсь считать. Наверное, я выгорела и больше не верила, что у меня что-то получится. «Найдите себе другое увлечение», — вспоминаю слова Бескудниковой. Наверное, все вокруг были правы: нужно двигаться дальше. Только куда? Может, стать поваром? Я вроде хорошо готовлю. Или заняться какой-нибудь борьбой, чтобы уметь давать отпор всяким там Наташкам и Назарам.

— Так ты пойдёшь? — доносится до меня голос Алины.

— Куда? — хлопаю я глазами, непонимающе смотря на сестру.

— Опять свои думы думала и не слушала меня, — закатывает она глаза.

— Прости, — строю я невинную мордочку.

— В клуб. Я буду там день рождения отмечать.

— День рождения в ночном клубе? — морщусь я.

— Ну да. Я уже и столик заказала в вип-зоне на пятнадцать человек.

— Ого! — ахаю я.

— Вот тебе и ого! В общем, я тебя там тоже жду и никаких отговорок не принимаю.

— Ты же знаешь, я не люблю клубы, — удрученно вздыхаю я. — Я даже танцевать не умею.