Гави хана. Одна кровь

— Уходи, Еджин. — Сказал он. Голос у него низкий, сухой, никакой души в нём не было.

— Я твоя сестра! — У меня есть право знать, что ты…

— Выходи, Еджин. Прямо сейчас — сказал он еще раз, уже звучало то самое застарелое мужское железо, от которого нельзя было отказаться ни с чем.

Еджин ещё несколько секунд стояла посреди комнаты, тяжело дыша и кусая губы от бессильной обиды. Её медицинское рацио, её потребность всё контролировать разбивались о его глухое упрямство. Наконец она резко развернулась, выбежала в коридор и с силой захлопнула за собой дверь. Её быстрые, рваные шаги на каблуках ещё долго эхом отдавались на бетонной лестнице коммунального ада, пока окончательно не растворились в шуме улицы.

Когда она ушла, воздух в нашей капсуле стал невыносимо тяжёлым, горячим и душным. За окном госивона разразился настоящий тропический ливень. Огромные капли с грохотом бились о стекло, а блёклый, ядовитый фиолетовый неон от круглосуточной вывески из переулка насквозь пробивал матовые шторы, окрашивая стены и наши лица в грязные, багровые тона. Я стояла у подоконника, чувствуя, как моё тело крупно, судорожно трясет от подступающего Синбёна. Лихорадка наворачивала в жилах, кровь закипала. Я до побеления суставов впился ногтями в сколотый край дешевого пластикового горшка с вянутым цветком. Внутри себя, как раз под ребрами, крутилась липкая тяжелая тошнота — не в животе, а вроде бы по центру головы. В голове у меня словно собирался черный густой крем, которого слишком много было для этого объема. Крепость выманила кровь.

Хёну подошёл сзади. Он не стал обнимать меня, не коснулся моих дрожащих плеч. Он просто остановился очень близко — так, что я кожей почувствовала обжигающее тепло его тела и горький, застоявшийся запах крепкого табака.

— Если я сейчас скажу тебе уйти, Сора, — тихо, почти шёпотом спросил он, глядя в то же залитое багровым дождём окно, что и я. -Ты уйдешь?-Избавишься от меня?

Я молчала несколько долгих, удушающих секунд. Вода с грохотом смывала Сеул за стеклом. Мой Хан — моя невыплаканная вина перед миром — заставил меня обернуться.