Интервью

Глава 1

Жаклин Барнес

7 лет назад

Лос - Анджелес

Выбежав покурить за компанию с кем-то из однокурсниц, чуть не улетаю следом за недокуренной сигаретой. Каблук проезжается по мокрой плитке, и я неминуемо лечу коленями в грязный бетон, если бы не чужая рука, жёстко перехватившая мою чуть повыше локтя.

— Осторожнее, — голос был низкий, с ленцой, и шёл откуда-то сверху. Вскинув голову, замечаю перед собой мужчину, и в тусклом свете одинокой лампочки над дверью он показался мне до абсурдного красивым. Не смазливой, приторной красотой, а какой-то взрослой, резкой. Тёмные волосы влажно блестели, на острых скулах лежали резкие тени, а глаза смотрели спокойно и трезво, оценивая степень моей нетрезвости.

— Я в порядке, — бормочу, чувствуя, как горячая волна алкоголя, смешанного с адреналином, приливает к щекам. Я не была пьяна в стельку, скорее, находилась в том приятном, звенящем состоянии, когда все барьеры истончаются до папиросной бумаги. И как бы ни хотела Синди Шепорт меня накачать шотами с текилой, ей это не удалось. Сейчас я хвалю себя за это, так как было бы полное разочарование, забыть его на утро, или ещё хуже облевать всё вокруг. — Спасибо! — чуть запоздала проговариваю, ведь мне сложно нормально соображать, когда его взгляд бесцеремонно исследует моё лицо, грудь и голые колени.

— В порядке она, — хмыкнул он, не выпуская моего локтя. Пальцы у него горячие, несмотря на прохладный вечер. — Воздухом вышла подышать или реальность ловить?

— Реальность давно ускользнула, — улыбаюсь, нервно поправляя съехавшую на плечо бретель топ. — Теперь я здесь просто созерцаю. Или меня созерцают.

Он коротко усмехнулся, и от этой усмешки у меня по позвоночнику пробежала дрожь. Дело было не в холоде. Он стоял слишком близко, заполняя собой всё пространство, пахнущий дождём, дорогим парфюмом и чем-то таким, отчего хотелось сделать глубокий вдох и задержать дыхание.

— Давно созерцаешь? — спросил он, наклоняясь чуть ближе. Теперь я могла разглядеть лёгкую небритость на его подбородке.

— Часа три. Или вечность. У меня сегодня праздник, я закончила второй курс, вот и решили, — запинаюсь, понимая, что вновь болтаю слишком много, — Короче Синди, она это всё устроила, а я...

— Понял. Поздравляю! — он на секунду задержал на мне взгляд, скользнув от растрёпанных тёмных волос до кончиков неудобных, но красивых туфель. — Тогда, может, сменишь картинку? Я живу в двух шагах отсюда. У меня тепло, тихо и есть реально хороший чай. Или кофе. Что тебе сейчас нужнее?

Это не было вопросом. Это было приглашением, прямым, как линия горизонта, и от этого у меня перехватывает дыхание. Я понимала, нет, я точно ощущаю кожей, что за этим «чай» последует, и понимала, что хочу этого с пугающей, незнакомой мне прежде жадностью. Внутри всё сжалось от сладкого, нервного предвкушения. Незнакомец был не из моего мира, не из мира неловких ровесников и несмелых ухаживаний. Он старше, сильнее, от него веяло опытом и опасностью. И только сейчас понимаю, это тот самый вариант, идеальный вариант, который я ждала.

— Кофе, — выдыхаю, облизав пересохшие губы. — Чёрный.

Дорога до его квартиры и сам подъём в лифте заняли от силы три минуты. Мне хватило трёх секунд после того, как щёлкнул дверной замок, я будто попала в тягучую паутину желания и наваждения. Едва дверь отсекла свет подъездной лампы, он разворачивает меня к себе, вжимая в стену прихожей.

Молчание. Оно тянется слишком долго, словно незнакомец взвешивает все за и против, как бы сказала Синди мать её Шепорт, мосты уже заранее сожжены.

Секунда. Две. Три.

И вот его губы накрывают мой рот. Не было ни пробных касаний, ни робкой ласки. Это был глубокий, жадный поцелуй, от которого у меня подкосились ноги. Его язык скользнул внутрь, а руки блуждают по моему телу, сминая тонкую ткань топа. Я отвечаю, как умею — порывисто, несмело, но с таким отчаянным жаром, что он тихо рычит, прикусывая нижнюю губу.

— Горячая, — шепчет мужчина, прокладывая дорожку поцелуев по моей шее, и от вибрации его голоса по коже побежали мурашки. — И такая отзывчивая

Его похвала ударяет в голову похлеще дешёвого коктейля. Запускаю дрожащие пальцы в его влажные волосы, притягивая ближе. Одежда мешала, становилась невыносимой. Он, не прерывая поцелуя, дёрнул вниз бретель топа, обнажая плечо, затем вторую. С тихим стоном одобрения накрыл ладонью мою грудь, и я, выгнувшись ему навстречу, чувствуя, как тело плавиться и желает большего. Мне всё в новинку, но это как будто и подстёгивает узнать, что же будет дальше. Мне не страшно, я тону в этих звуках, прикосновениях, в агрессивном поцелую. Я точно решаю — дороги назад не будет.

— Ты сводишь меня с ума! — продолжает он, ещё больше разжигая во мне клубок желания, в полумраке прихожей его взгляд казался тёмным, почти чёрным, пьянящим.

Никогда не думала, что такие примитивные слова на меня могут так действовать, словно я никогда не слышала ничего притягательно, будоражащего мой мозг.

Сейчас, когда его бёдра вжимали меня в стену, а рука властно ласкала грудь, я превращалась в другого человека, я наконец-то стану женщиной. - Ты не против? — подцепив край моих джинсов, он тянет их на себя, во рту ком, который не позволяет ответить, что-то членораздельное, поэтому отчаянно мотаю головой. - Точно?

В этот момент осознаю, что незнакомец лишь дразнит меня, оттягивая момент.

— Да, — собрав всю силу воли, выдыхаю, — Я безумно хочу этого!

Этого оказалось достаточно. Дальше была спальня, в которую мы добрались, жадно срывая друг с друга оставшуюся одежду. Он навис надо мной ней, большой и сильный, и от осознания собственной беззащитности, от предвкушения у меня закружилась голова. Всё казалась таким правильным, таким неизбежным, что совершенно не смущалась. Да, я была неопытна, но инстинкты вели меня в правильном направлении. Я тянусь к нему всем телом, ноги сами обвиваются вокруг его бёдер, прижимая к самому сокровенному.

— Тише, — прошептал он, но его голос сорвался от напряжения. — Не торопись. Я хочу слышать, как ты стонешь.

Его пальцы скользнули вниз, в жаркую, влажную готовность, и он удовлетворённо усмехнулся, прежде чем одним сильным, глубоким толчком переступил черту. Ахнув от неожиданности и распирающей боли, впиваюсь ногтями в его плечи, и мир на мгновение сузился до этой точки соединения, сладкой наполненности.

Он двигался резко и глубоко, и каждое его движение выбивало из лёгких воздух. Это не было похоже на неловкие, застенчивые сцены из фильмов. Это был пожар. Страсть, смешанная с животным желанием обладать.

Я плавилась под ним, ловя ртом его прерывистое дыхание. С каждым толчком внутри закручивалась тугая, горячая пружина, готовая вот-вот лопнуть. Он то замедлял темп, мучая меня, то ускорялся, и я уже не контролировала голос, срывающийся на стоны и бессвязный шёпот.

— Смотри на меня, — приказал он низким, сдавленным голосом, и когда я распахнула затуманенные глаза, он сделал это особенно глубоко.

Мир взорвался яркой вспышкой, я закричала, выгибаясь дугой, и волна ослепительного наслаждения вперемежку с тянущей болью накрыла меня с головой, заставляя тело содрогаться в его руках. Через несколько рваных, сильных движений он тоже достиг разрядки, с хриплым стоном уткнувшись лицом в изгиб шеи.

В комнате слышалось только их тяжёлое, сбитое дыхание, постепенно приходящее в норму. Он продолжать лежать на мне, вжимаясь своим горячим телом в моё дрожащее. В открытое окно доносился шум дождя, и этот звук теперь казался таким приятным и расслабляющим.

Я не могла понять, но однозначно чувствовала, что именно сейчас я попрощалась с прежней Джекки, с детством и глупыми мечтами, теперь я взрослая, невероятно в себе уверенная женщина. Кожа всё ещё горела от его прикосновений, а внутри разливалась истома, сменившая недавний пожар. Он слегка приподнялся на локтях и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах больше не было той пугающей, голодной темноты — только удовлетворённое, ленивое любопытство.

— Кофе будешь? — спросил он, и в его низком голосе послышалась улыбка.

Глава 2

Наши дни

Жаклин(Джекки)

Дождь в Портленде не шёл — он висел в воздухе. Мельчайшая водяная пыль оседала на воротниках пальто, на линзах очков, на вечнозелёных иглах пихт Дугласа, что выстроились вдоль тротуаров немыми стражами. Я любила это чувство — когда кожа становится чуть влажной, а воздух пахнет мхом, сырой землёй и чем-то терпким, почти сладким, что источают разбухшие от влаги кедры. Для меня это был запах дома, чего-то до боли знакомого и уютного.

Припарковав свой «Субару» у здания редакции «Портленд Трибьюн», выбегаю, хватая бумаги и стаканчик кофе. Позавтракать не успела, так как до четырёх утра писала и редактировала текст и сейчас мечтаю съесть хоть что-нибудь, чтобы избавиться от назойливого чувства голода. Бросив взгляд на реку Уилламетт вдали, на секунду торможу.

Серо-стальная вода лениво катилась под мостом Хоторн, и где-то там, за пеленой тумана, угадывался силуэт горы Худ — величественный, но сегодня почти невидимый. Пускай редакция была второсортная, но вот вид, который окружает историческое здание отпадный, можно и стерпеть всё остальное.

В редакции встречает привычный гул. Стук клавиатур, как азбука Морзе, доносился из каждого угла опенспейса. Пахло разогретым в микроволновке завтраком, чернилами и старой бумагой — несмотря на цифровую эпоху, в «Трибьюн» всё ещё держали небольшой архив печатных выпусков, и этот запах въелся в стены намертво.

— Джекки, детка, ты опоздала! — крикнул Локи, верстальщик с седой бородой и вечной чашкой растворимого кофе. — На целых семь минут. Я уже думал, тебя смыло в канализацию.

— Я просто останавливалась помочь каждой старушке перейти дорогу, — отзываюсь, стягивая мокрый шарф. — А ещё спасала котёнка. И параллельно писала статью о смысле жизни.

Локи хохотнув, закашлявшись. Мне нравилось работать здесь. Уютно, по-семейному, легко. Меня тоже любили именно за это — за лёгкость, которая не имела ничего общего с легкомыслием. Я умело могла разрядить атмосферу в редакции, где вечно висел стресс дедлайнов и временная творческая зацикленность.

Устроившись сразу после окончания колледжа, я ни капельки не пожалела, что выбрала именно эту работу. Словно выпорхнув из семьи, я вновь попала в семью. Усевшись за свой стол, выбираю место для бумажного стаканчика, но мой стол — островок творческого хаоса.

Стикеры с заметками облепили монитор, кружка с надписью «Лучшая журналистка в галактике», подарок сестры, хранила следы вчерашнего чая. Решив, что буклеты для школы гимнастики могут полежать на принтере, на их место устанавливая огромный латте с двойной карамелью и сахарам.

Открыв ноутбук, пробегаюсь глазами по вчерашней заметке о городском фестивале уличной еды. «Оператор предлагает властям пересмотреть правила парковки для фуд-траков...» Скукотища. Мои мечты остаются, увы, мечтами о большем. О расследованиях, о репортажах, от которых захватывает дух. Но пока — парковка и фестивальные вафли. Отвлекает меня от увлекательного чтения телефон. На экране высветилось фото Мишель — старшая сестра корчила рожицу в объектив на фоне строительных лесов.

— Да, крутышка?

— Ты не забыла, что в субботу у мамы? Она грозилась испечь свой фирменный яблочный пирог, — голос сестры звучал бодро, даже слишком бодро для восьми утра. — Папа уже купил три вида сыра. Три вида, Джекки! Боюсь, нас ждёт дегустация.

— Я помню. У меня там интервью, возможно, намечается, но ещё неточно, жду летучки, но к субботе вернусь.

— Интервью? — в голосе Мишель проскользнуло любопытство. — В местной столовке завезли новые профитроли, Джекки, как это захватывающе! — улыбнувшись, переставляю карандаши местами.

— Понятия не имею, но ты будешь первая, кто узнает заголовок статьи! Возможно, угощу тебя пастой!

— О, от хорошей пасты я не откажусь, — пищит Мишель. — Ладно, сестрёнка, бегу на планёрку. Люблю тебя.

— И я тебя.

Мне повезло с семьёй. Мама и папа подарили им с Мишель прекрасное детство в маленьком доме с бо́льшим садом на окраине Портленда. Походы в горы, домашние пикники, книги, которые отец читал вслух по вечерам. Они и сейчас были близки — могли созваниваться каждый день, и это не было обязанностью. Это было желанием.

— Барнес! — голос шефа прогремел из его кабинета. — Зайди ко мне!

Шеф, Маркус Грин, мужчина за пятьдесят с вечно расстёгнутой верхней пуговицей рубашки и глазами, красными от чтения правок, редко вызывал к себе просто так. Либо ты жёстко накосячил, либо тебе светить премия, третьего не дано. Но сегодня особенный день, мне птичка на хвосте принесла, что Маркус решил мне дать интервью.

Поднимаюсь со стула, поправляю топ, который мне привезла Мишель из очередной поездки во Францию и направляюсь в его «берлогу». Кабинет Шефа был завален старыми выпусками, книгами по журналистике и какими-то чертежами, всем в редакции было известно, он в тайне мечтал построить лодку. Пахло трубочным табаком, хотя он не курил уже лет пять, но в столе имелись кубинские сигары, которые Маркус периодически доставал, прикладывал к носу и мог подолгу вдыхать их запах.

— Садись, — Маркус кивнул на стул. — У меня для тебя билет в рай. Или в ад. Решать тебе.

— Заинтриговали, — присаживаюсь на край стула, скрестив ноги. — Рай — это интервью с президентом, ад — городское собрание по переработке мусора. Что вы для меня приготовили?

— Лос-Анджелес, — он хлопнул по столу. — Ты летишь в Лос-Анджелес. Помниться, тебе надоела топтаться на одном месте, вот вперёд, дерзай! Интервью с капитаном футбольной команды, Джон Ортиз, слышала?

Фамилия резанула слух, но вспомнить, как он выглядит, и что из себя представляет не смогла. Ладно, позже погуглю.

— Футболист, — кивнув, забиваю имя и фамилию в заметки.

- Именно. Футболист выбрался из нищеты, сейчас один из перспективных спортсменов. Его агент согласился на эксклюзив для нас. Не знаю, почему выбрали именно нашу газету, а не «Таймс» или «Пост», но спорить я не стал. Билеты на послезавтра. Интервью в четверг, на их базе. Вопросы я скину на почту, но ты и сама знаешь, что делать. Мне нужен человеческий портрет. Не просто статистика забитых мячей, а душа. Парень из низов, мать-одиночка, выбился в люди — это целая история.

— Лос-Анджелес, — повторяю, и в груди что-то дрогнуло.

Последний раз в этом городе я была семь лет назад. Студенческие дни, попойки вечерами, и одна ночь. Ночь, которая не стала трамплином никуда. Просто ночь. Просто парень. Просто химия, вспыхнувшая возле бара с плохим освещением, где музыка била по рёбрам, а коктейли были слишком сладкими и слишком отстойными.

Мы не обменялись даже именами. Только тела. Только жар. Только его руки, его губы, его шёпот на ухо — что-то неразборчивое, хриплое, отчего у меня до сих пор бежали мурашки при воспоминании.

А наутро — записка на подушке: «Прости, спешный вылет. Ты прекрасна». И всё. Мотнув головой, прогоняя наваждение. Это было семь лет назад. Лос-Анджелес — огромный город. Вероятность встретить того парня равна нулю. А если и встретит — он, скорее всего, оказался безработным актёром или барменом. Уж точно не звездой футбола.

— Сделаю в лучшем виде, — говорю Маркусу вставая. — Вернусь с сенсацией.

— Только не заигрывайся, — Маркус усмехнулся. — Он красавчик. Но помни, ты там работать.

— Обижаете, шеф. Я профессионал.

Выходя из кабинета, ловлю своё отражение в тёмном экране выключенного монитора. Лёгкая улыбка, внимательные глаза, я действительно профессионалом, не страшащийся какого-то города. И сантименты насчёт случайных связей семилетней давности не имели к ней никакого отношения. Абсолютно. Никакого.

Вернувшись к столу, вбиваю в поиск: «Джон Ортиз футболист». Экран заполнился фотографиями. Мужчина в форме, с мячом, на красной дорожке, в рекламе часов.

Мужественное лицо, смуглая кожа, тёмные волосы, уложенные в небрежную причёску, которая наверняка стоила сотни долларов. Глаза — голубые, глубокие, с искоркой самоуверенности, что граничила с наглостью. Красивый. Очень красивый. Но это лицо не вызывало у меня никаких ассоциаций.

Не он. Выдохнув с облегчением и почему-то с крошечной, едва уловимой каплей разочарования. Определённо не он. Закрыв браузер и, перевожу взгляд в окно на серое небо. Лос-Анджелес.

Солнце, пальмы, океан. Другая планета. Что ж, может, эта поездка развеет мою собственную орегонскую хмарь. Может, я даже загорюсь новыми идеями. Да, это определённо скачек вверх. Усмехнувшись своим мыслям, допиваю остывший кофе и открываю почту — написать вопросы для звёздного футболиста.

Глава 3

Джон Ортиз

Солнце Лос-Анджелеса не просило разрешения. Оно врывалось в панорамные окна спальни без жалости, заливая белые стены таким ярким светом, что глазам становилось больно. Открываю глаза и несколько секунд смотрю в потолок не двигаясь.

Потолок идеально ровный, без единой трещины. Таким же идеальным, как и всё в этом доме. Поднимаюсь, скидывая ноги с кровати — огромной, королевских размеров, с простынями из египетского хлопка, которые меняли три раза в неделю.

В доме царила тишина. Не та уютная тишина, что наполнена дыханием близких, а стерильная, музейная, нарушаемая лишь гулом невидимых климатических систем. Провожу ладонью по лицу, ощущая под пальцами лёгкую щетину. Двадцать минут до тренировки. Жизнь, расписанная по минутам. Но так было нужно.

Так, я сам хотел, сколько себя помню. Подойдя к окну, раздвигая белоснежную лёгкую ткань, окидываю взглядом окрестности, расстилающие вокруг моего дома. Внизу, насколько хватало глаз, простирался Лос-Анджелес. Бель-Эйр, элитный район, где особняки прятались за стенами кипарисов и живыми изгородями, напоминал крепость для избранных.

За каньонами, в сиреневой дымке, угадывался даунтаун — скопление стеклянных небоскрёбов, похожих на гигантские кристаллы, воткнутые в землю чьей-то властной рукой. Ещё дальше, если присмотреться, блестела полоска Тихого океана. Пальмы, стройные и неподвижные, обрамляли извилистые дороги, по которым уже ползли первые автомобили. Хайвеи Лос-Анджелеса никогда не спали — бесконечные ленты асфальта, связывающие разрозненные миры этого города в единый пульсирующий организм. Я смотрю на этот вид каждое утро уже два года.

И каждое утро он чувствовал одно и то же. Гордость. Голод. И что-то ещё, чему не могу подобрать названия. Что-то, похожее на эхо в пустом колодце. Тряхнув головой, отгоняю непрошеные мысли и направляюсь в ванную.

Зеркало отразило мужчину, которого сам не всегда узнавал. Высокий, широкоплечий. Мышцы, вылепленные годами изнурительных тренировок, перекатывались под смуглой кожей при каждом движении. Тёмные волосы были коротко подстрижены, скулы обострились, взгляд стал жёстче. В этом взгляде читалась уверенность, которую одни называли харизмой, другие — наглостью. Но я отчётливо понимал: изменился.

Я больше не был тем тощим мальчишкой из Невады, который гонял мяч на пыльном пустыре за трейлерным парком, пока мать работала в две смены в закусочной. Тот мальчишка исчез. Его место занял Джон Ортиз — звезда, бренд, актив. Человек, которому всё давалось потом и кровью, а теперь — будто само падало в руки. Но иногда, глядя в зеркало, не мог понять, кто из нас настоящий.

Тренировочное поле на заднем дворе особняка было моим святилищем. Аккуратно подстриженный газон, идеальная разметка, ворота с сеткой, натянутой как струна. За полем земля резко обрывалась вниз, к каньону, поросшему сухим кустарником и диким шалфеем. Там, вдалеке, за городом, синели горы Санта-Моники.

Сухой ветер, прилетавший из каньона, обжигал кожу и нёс с собой мелкую пыль. Выхожу на поле босиком, одна из немногочисленных привычек с детства, ощутить обнажённой кожей свежую траву, её мягкость. Трава была прохладной и чуть влажной от ночного полива. Это прикосновение возвращало меня к реальности лучше любого кофе.

Начав с разминки, и каждое движение отзывалось в мышцах знакомой, почти приятной болью. Бег. Ускорение. Рывок. Мяч, послушный моим ногам, летел точно в ворота. Футбол был единственным, что имело значение. На поле не существовало ни контрактов, ни спонсоров, ни глянцевых обложек. Только я и мяч. Только адреналин, бьющий в виски, и чистый восторг от идеально выполненного удара.

Помню, как в детстве у меня не было даже нормального мяча — я пинал сдутый волейбольный, найденный на свалке. Мечтал о бутсах, а бегал в стоптанных кедах. Но даже тогда знал: футбол — это мой билет. Билет из нищеты, из безысходности, из жизни, в которой моя мама считала центы, чтобы оплатить счета.

Теперь у меня было всё. Личное поле. Контракт с семизначными цифрами. Машины, часы, дом. Но чувство, которое испытывал на поле, осталось тем же. Здесь я был самим собой. Настоящим. Тренировка длится полтора часа. Выкладываюсь до седьмого пота, до дрожи в ногах, до состояния, когда мысли, наконец, замолкают и остаётся только тело — сильное, выносливое, живое.

Закончив, падаю на траву, раскинув руки, уставившись в ослепительно-синее небо. Где-то высоко кружил ястреб. Свободный. Закрываю глаза и позволяю себе несколько минут пустоты.

Телефон зазвонил, когда я, приняв душ, пил протеиновый коктейль на кухне. Просторное помещение с мраморными столешницами, новейшей техникой и барной стойкой, за которой никто никогда не сидел. О такой кухни мечтает каждый, я же скучающи, рассматриваю нетронутые полки, всё не моё и моё одновременно.

На экране высветилось: «Мама».

— Джон, я тебя не разбудила? — голос матери звучал так же, как и десять лет назад: мягко, с лёгким испанским акцентом, чуть устало.

— Нет, мам. Я уже после тренировки. Как ты?

Она принимается рассказывать о соседях, о том, что в Неваде снова жара, о счетах за электричество. Слушаю, и в груди разливается тепло. Это был единственный голос в мире, который не требовал от него ничего, кроме как быть её сыном.

— Ты там не зазнавайся, смотри мне, — мама усмехнулась. — А то читаю про тебя в журналах, такой красивый, такой успешный. Все девочки твои фотографии собирают. Тольки и успевай отшивать дочерей моих коллег, поверь, там уже целая армия, а ты у них, что-то наподобие идола!

— Мам, перестань, — от представленной картины, морщусь, но уголки губ дёрнулись вверх. Хоть мама и ворчит о моей популярности, но в её голосе слышу гордость.

— А что Эрин? Ты меня с ней так и не познакомил толком. — вот умеет она застать врасплох. Что он мог сказать? Что Эрин не из тех женщин, которых знакомят с мамой из Невады? Что мои отношения — уравнение, где каждый получает свою выгоду, но не тепло? И зачем мне после разбивать маме сердце, объясняя, что всё это лишь деловой контракт.

— Когда-нибудь обязательно, — уклончиво отвечаю, на что мама вздыхает, но спорить не стала. Она всегда чувствует, когда мне неприятна тема, всегда отступает на шаг назад, и за это я ей безмерно благодарен. — Береги себя, сынок. И помни, кто ты.

— Я помню, мам. Люблю тебя. — кладу трубку и несколько секунд смотрю на погасший экран. «Помни, кто ты». Легко сказать. Тот мальчишка из трейлера знал, кто он. А этот мужчина в особняке за двадцать миллионов долларов — не всегда.

Дверь открывается без стука. И я точно знаю, кто это. Эрин вошла в дом так, словно он принадлежал ей. Возможно, с её точки зрения, так оно и было. Высокая, стройная, с идеальной укладкой цвета платины и в безупречном костюме оттенка слоновой кости, она выглядела так, будто только что сошла с обложки делового журнала. Её хотят, ей восхищаются и её боятся.

Эрин Нильсон, продюсер спортивного канала. Властная, умная, расчётливая. Женщина, которая всегда получает то, что хочет. А хочет сейчас она меня, а мне выгодна иметь при себе женщину, в чьих руках контракты, рекламные интеграции. Эрин знает, что и я не испытываю к ней высоких чувств.

Между нами, работа и секс, и каждого это устраивает. Продолжаю сидеть за барной стойкой и не поднявшись к ней навстречу. Она сама подходит, цокая каблуками по каменному полу, и кладёт передо мной планшет.

— Расписание на неделю, — её голос деловой, без ноты тепла. — Завтра интервью с журналисткой из Орегона. Потом благотворительный вечер фонда детского спорта, я подтвердила наше присутствие. И фитнес-съёмка в пятницу. Не опаздывай.

Скольжу взглядом по экрану, буквы расплываются.

— Интервью? — переспрашиваю. — Мне казалось, мы договаривались без прессы на этой неделе.

— Это эксклюзив для какого-то маленького издания, — Эрин пренебрежительно махнула рукой. — Им нужен человеческий портрет. Расскажешь про маму, про тернистый путь наверх. Обычная история Золушки. Публика это любит. Кстати, уже всплывают посты с твоим упоминанием, где чихвостят в хвост и гриву расточительность и постоянные тусовки, давай с этим поаккуратнее!