Своя чужая боль
Лейла дернулась, как от пощёчины. Она всегда считала, что матери на её учёбу так же наплевать, как и отцу.
— Через неделю ты выйдешь замуж, — продолжил он и, увидев, что дочь собирается возразить, добавил, как отрезал: — Я всё сказал. И мне плевать, что ты там себе придумала.
Отец всегда прикрывался «традициями», когда хотел продавить своё решение. Она ни секунды не сомневалась, что будет так, как он скажет. Возражать не пыталась — как и выяснять личность жениха. Склонив голову, чтобы отец не заметил ярость, которую она едва сдерживала, Лейла развернулась и скрылась в своей комнате.
Она стояла, прислонившись к двери, сжимая кулаки так, что ногти распороли кожу. Слушала и ждала.
И только когда хлопнула входная дверь, а затем взревел мотор, позволила себе выдохнуть.
Тогда она заметалась по комнате. Запихнула в сумку, которая так и стояла неразобранная, старый фотоальбом, бабушкины украшения — все то, что не хотела тут оставлять, — и выскочила из дома на дорогу. Прямо под колёса такси.
Таксист громко и зло орал, с отчаянием, которое бывает у людей, которых сегодня уже достали. А вот его пассажирка — молодая девчонка — сначала испуганно застыла, но быстро взяла себя в руки. Она прошлась по Лейле внимательным взглядом: по ее взъерошенным волосам, покрасневшим глазам, по тому, как та прижимала к груди сумку, словно защищалась. И что‑то в этом взгляде изменилось — настороженность сменилась пониманием.
— Садись, — сказала она коротко, и буквально втолкнула Лейлу на заднее сиденье рядом с собой. — Быстрее.
Таксист открыл рот, чтобы продолжить ругаться, но девчонка резко бросила:
— Заткнитесь и езжайте.
Лейла смотрела на пролетающий мимо пейзаж, изредка смахивая слезу, и была благодарна своей случайной попутчице за то, что та молчит. Молчание сейчас было единственным, что она могла вынести.
Дорога уходила вперёд ровной серой лентой, петляя между полей и перелесков. Такси мчалось быстрее, чем следовало бы по пригородной трассе, но водитель, всё ещё злой, явно хотел поскорее избавиться от пассажиров.
Лейла смотрела в окно, не видя пейзажа. Слёзы подсохли, но внутри всё дрожало от страха, но главное от ярости, что её жизнь снова и снова пытаются прожить за неё.
Солнце уже клонилось к горизонту, и тени от деревьев ложились на дорогу длинными полосами.
Такси вылетело из-за поворота — и в тот же миг из леса на дорогу метнулась косуля. Водитель грубо выругался и дёрнул руль в сторону. Машину занесло. Лейла успела только коротко вдохнуть, а такси уже сорвалось с асфальта. Переднее колесо угодило в мягкую обочину, и автомобиль, потеряв сцепление, развернуло. Их крики смешались с рёвом двигателя. Машина перевернулась и со скрежетом рухнула в кювет.
Ремень, удерживающий Лейлу, врезался в грудь, а голову резко мотнуло на стойку. Боль ослепила мгновенной вспышкой, и сознание, угасая, послало отчётливую мысль: вот и всё.
На секунду вокруг наступила оглушающая и какая-то нереальная тишина.
Потом под капотом вспыхнул и затрещал огонь. Воздух быстро стал горячим, густым от бензина и горящего пластика.
Лейла очнулась не сразу – сначала вернулась боль. Она прорвалась в сознание, вместе с паникой, пронзила каждую клетку. Тело выгнулось, ломаясь. Мир вспыхнул алым. Лейла закричала, но вместо крика из горла вырвался отчаянный хрип. По коже прокатилась обжигающая волна, и вдруг… все прекратилось...
Она не помнила, как избавлялась от ремней и каких‑то тряпок, как билась в дверь, которая не поддавалась, как, отчаявшись, выскочила в разбитое окно и кинулась подальше от огня, пожирающего машину.
Она бежала без оглядки, запинаясь и больно ударяясь о корни деревьев. Трава хлестала ее по лицу. Когда по лесу прокатился глухой раскат, земля коротко дрогнула под ее ногами. И вот тогда она резко остановилась, прижав уши. Рваный треск металла и его запах ударил ей в нос, сухой и острый воздух стал колючим. Она отступила на шаг, фыркнула, замотала головой, пытаясь стряхнуть металлическую горечь. Запах был неправильным, слишком ярким. Она провела по морде лапой, поморщилась.
Лапой.
Когти царапнули чувствительную кожу. Паника толкнулась в груди, и волчица резко закрутилась на месте, пытаясь увидеть себя. Земля под лапами ушла в сторону, как будто центр тяжести оказался не там, где она привыкла. Хвост хлестнул воздух, и она обернулась ещё раз, и ещё — кругами.
Она пыталась поймать взглядом руки, но их не было.
Только сильные, чужие лапы.
Сердце колотилось под ребрами, отзываясь ударами в висках.
Она не понимала, как остановиться — тело продолжало крутиться до тех пор, пока человеческое сознание вдруг не ударило по нервам:
это не я… это не моё…
Она встала, широко расставив лапы, тяжело дыша, и впервые почувствовала вес собственного зверя.
Звериный страх вновь накатил волной. Она не понимала, как дышать этим телом, как держать равновесие, как остановить дрожь в лапах.
Попыталась сделать вдох — и услышала собственное рычание.
Рычание.
Паника вспыхнула снова, еще ярче. Она попятилась, споткнулась о корень, едва не упала. Тело было сильным, гибким, живым, но совершенно чужим.
И где‑то в этой панике мелькнула мысль, такая тихая, что она ее едва не упустила:
Ты же хотела этого. Когда‑то. Мечтала.
Она зажмурилась — если это можно назвать зажмуриванием — и резко выдохнула.
В мечтах все выглядело не так! Не так убийственно больно, среди огня и смерти. Не ценой чужих жизней.
Она снова фыркнула, замотала головой, пытаясь сбросить запахи — бензин, горячий металл, кровь. Они липли к ней, тянули назад, к дороге.
И она подчинилась этому зову и двинулась обратно — осторожно, от куста к кусту, низко пригибаясь к земле и вздрагивая от любого звука.
Чем ближе она подходила к дороге, тем ярче становились запахи — дым, горелая резина и тяжёлый, сладковатый запах обожженного тела.
Сквозь деревья мелькали синие, красные, белые огни. Сирены резали слух.
Она остановилась у кромки леса, прячась в тени.
На дороге стояли машины скорой, пожарной, полиции. Вокруг суетились люди.
Звук тормозов полоснул чувствительные уши. Из подъехавшей машины выскочил мужчина и бросился к ним. Но вдруг остановился, как будто запнулся взглядом об носилки, которые стояли на земле рядом с обгоревшим остовом такси. На них неподвижно лежал чёрный мешок. Только тонкая светлая прядь, зажатая молнией, осталась снаружи и дрожала от ветра. Именно ее он увидел первой, обхватил голову руками, пальцами вцепившись в чёрные, с проседью волосы. Он согнулся, и из груди вырвался горестный вой.
Лейла сжала челюсти, подавляя рвущееся поскуливание, и прижалась к земле, опуская морду так низко, что прелая листва коснулась носа.
Она старалась не дышать, не двигаться, не выдать себя ни звуком, ни дрожью.
И только потом услышала голос отца, полный ярости:
— Добегалась… сучка…
Глава 18
Утро в Астане мало чем отличалось от погоды в Якутске. Воздух был свежим и пах влажным асфальтом и старым металлом от кованных ворот, которые каждое утро открывали для сотрудников и посетителей.
— Здравствуйте, Михаил Геннадьевич… вы всё‑таки решили появиться, — услышал Михаил знакомый голос.
Он захлопнул дверь своей машины и подошёл к припаркованному рядом автомобилю. Служебная парковка уже была забита одинаковыми серыми и тёмными машинами, аккуратно выстроенными под камерой наблюдения. У центральных ворот охранник лениво проверял пропуска посетителей.
— Здравствуйте, Татьяна Ивановна.
Немолодая женщина посмотрела на него поверх очков, вздохнула и протянула руку. Он помог ей выбраться и подстроившись под её шаг, пошёл рядом. Коридор, ведущий от служебного входа, гудел приглушёнными голосами, хлопали двери, раздавались телефонные звонки.
— У нас рабочий день, знаете ли, начинается в девять, — сказала она, не повернув к нему головы. — А не в то время, когда вы соизволите.
Михаил коротко кивнул.
— Были дела.
— Угу. Видно, — она скользнула взглядом по его лицу. — Выглядите неважно, — бросила напоследок и свернула к двери с табличкой:
«ОТДЕЛ ДОКУМЕНТАЦИИ КОНСУЛЬСТВА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Заведующая: Татьяна Ивановна Ситникова».
Он пошёл дальше, на ходу отвечая на приветствия. За дверью его кабинета раздавался мужской смех. На стук мужчина, сидящий в кресле, развернутом к окну, крутанулся вместе с ним и, увидев вошедшего, вскинул брови в неподдельном удивлении.
— Ну всё, красавица, я офф. Бопты. * — он отнял телефон от уха и бросил его на стол. — Не ждал тебя раньше следующей недели. Не погулялось, не попилось?
— Угадал, — ответил Михаил.
Он сразу подошёл к тумбочке с чайником, заглянул внутрь и, убедившись, что вода есть, щёлкнул кнопкой.
— А что за повод? Опять Луна не в той фазе? — съязвил коллега.
Михаил лишь криво усмехнулся и вместо ответа спросил:
— Что нового?
— В бухгалтерии новая девица появилась… ух, — оживился тот, но Михаил усмехнулся:
— Я, о работе, Лёх.
— А-а, — Алексей не смутился. — Постановление о штатных проверках. Я тебе на почту скинул.
Он морщился, бросая короткие взгляды на Михаила, пока тот заваривал чай. Этот терпкий рябиновый запах, отдающий лекарственной горечью, только‑только выветрился из кабинета. Заметив, как после первого глотка у коллеги разгладилась хмурая складка на лбу, он спросил:
— Ты что, правда болел? — но в его глазах плескалось недоверие.
Михаил глянул на коллегу поверх кружки и усмехнулся.
— Или всё‑таки запой? Койши,* Мих, — хмыкнул Лёха. — Что‑то ты быстро управился. Вот у меня сосед, если уж начнёт, пока две недели не погуляет — не закончит. Ни уговоры, ни капельница не помогают.
— Работой дорожу, — предложил доступное объяснение Михаил. Он сел за свой стол и переложил внушительную стопку бумаг с середины стола на край.
— Ну, заливай‑заливай, — хрюкнул Лёха. — Главный прогульщик в нашей конторе. Ты надолго теперь в завязке?
— Как получится.
— Смотри, Маркелыч долго терпеть не будет.
— А куда он денется? Я ж незаменимый работник.
— Это ты‑то? — Лёха заржал во всё горло. — Льсти себе дальше - пока обходной лист не получишь — и сау бол*, без выходного пособия.
Его смех прервал стук в дверь. Она тут же открылась без приглашения, и в неё заглянула девушка с аккуратным пучком, в строгом монохромном костюме:
— Михаил Геннадьевич, шеф требует вас к себе. Срочно.
Тот кивнул и, отставив кружку, поднялся.
— А я говорил, - Алексей откинулся на спинку кресла и подмигнул девушке. - Незаменимый, ага, - фыркнул он в закрытую дверь.
* Бопты – казахское – ладно, окей.
*Койши – да брось, не смеши.
*Сау бол – ну все, бывай; прощай.
***
В кабинете шефа витал тот же горький аромат, но в отличие от сухой рябиновой горечи этот отдавал теплом с ноткой медовой сладости.
Мужчина в кресле с едва наметившейся сединой на висках кивнул гостю и махнул на пустой стул. Рядом на столе дымилась кружка с чаем — такая же, как перед хозяином кабинета.
— Как всё прошло? — без приветствия начал он, как только гость устроился.
Михаил взял кружку в руки и, прежде чем сделать первый глоток, глубоко потянул носом. На секунду прикрыл глаза, позволяя теплу пройтись по груди. Смесь рябины с боярышником всегда отзывалась в нём странно — тёплой тяжестью, напоминающей о звере, которого больше нет. Он втянул аромат ещё раз и привычно прислушался, не дрогнет ли что‑то внутри.
— Неужто ещё из прошлогодних сборов? — спросил он.
— Ты же знаешь мою Анюту, — шеф перевёл взгляд на фотографию женщины и мальчика‑подростка. — Ради этого аромата заставила меня прошлой осенью прошерстить все окрестности в радиусе ста километров. А после первого оборота Андрея запасы трав начали таять вдвое быстрее, — он хлебнул из своей кружки и, заметив немой вопрос Михаила, добавил: — Беспокойный волчонок. Не сидится ему. Едва успевает восстанавливаться после оборотов. Травки выручают.
Он поддался вперед:
— Так что с нашим делом?
— Без проблем, Пётр Маркелыч.
— Что с останками? Захоронил или сжег?
—Все сделал, не найдут.
— Кто это был, наши?
Михаил пожал плечами.
— Не понял.
— Как это «не понял»? Как это можно не понять?
— А вот так, — Михаил со стуком поставил кружку на стол. — Всё время в толпе, по внешнему виду вообще чёрте что, соплячки какие‑то. Ещё это бесово затмение — так не вовремя. Обоняние почти на нуле — даже собственный след еле улавливал, — сдерживаемое раздражение прорвалось наружу.
Эти девчонки и так все дни не шли у него из головы. Их лица мелькали в толпе, всплывали в мыслях, словно кто‑то нарочно подсовывал их образы. А ещё кошмар… раньше мучил лишь изредка. Теперь повторялся из ночи в ночь. И навязчивая мелодия, которой сменялся волчий вой, не отпускала даже после пробуждения.
— Ну‑ну, спокойно, — Пётр Маркелыч поднял ладонь. — Люди всю жизнь с этим нулём живут. И ты это… давай, чай‑то пей.
Михаил втянул воздух, заставляя себя выровнять дыхание.
— Имена я выяснил. Ехал за ними до гостиницы, в которой они остановились, — сказал он уже спокойнее.
— И? Не тяни, рассказывай.
— Две — младшие сотрудницы университета, кафедры химии и филологии. Третья — авторша популярных женских романов. Он вытащил сложенный вчетверо лист и, развернув, придвинул к шефу. — Судя по всему, они пришли за тем же, что и я. Что они собирались делать с останками дальше — вопрос открытый. Научные институты не крадут друг у друга объекты исследований. Разве что готовые труды, — хмыкнул он. – Кто тогда? Скупщики артефактов? Нелегальные коллекционеры? А может блогеры? — на этом слове Михаил пренебрежительно фыркнул.
- Или охотницы, - Петр Маркелович произнес это спокойно, почти буднично, но взгляд его потяжелел.
- Я этого не говорил.
- И правильно. Ты сказал соплячки… Но мысль у тебя была верная, - он задумчиво постучал пальцами по столу:
- Просто не про них. Ты бы не сидел сейчас тут с кружкой чая, будь на их месте зрелые охотники.
Он взял предложенный Михаилом лист и пробежал по нему взглядом. Уголки его губ дрогнули:
— Есть у меня догадки по поводу твоих девиц. Мне нужно кое-что уточнить, - он взял в руки телефон. - Иди, работай.
Михаил уже взялся за ручку, но его остановил короткий возглас начальника.
— И ещё… Нужно что‑то с твоей легендой делать. Иначе меня даже усиленная регенерация не спасёт. Ситникова проест мне плешь из‑за твоих постоянных командировок и больничных, — он изобразил в воздухе короткие кавычки.
— Меня моя легенда раздолбая-прогульщика вполне устраивает, а вам — чаёк в помощь, Пётр Маркелыч, — с ехидной улыбкой ответил Михаил и вышел за дверь.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: