Меня неудержимо манят сны, эти красочные и неповторимые миры, такие странные и загадочные, такие ужасающие и страшные, но всегда живые и захватывающие, намного реальнее и осмысленнее моей настоящей жизни. Они оставляют в душе неизгладимый отпечаток, в отличие от прошедших дней, которые полностью стираются из памяти или остаются размытым пятном на ветхой одежде, висящей в затхлом чулане мозга.
Наконец, наскоро одевшись, отбросив беспорядочный ворох мыслей и, как всегда, не успев позавтракать, я вырвалась из четырехстенного плена на улицу. Там снова осень. Не та осень, которую так люблю за желто-красную, шелестящую под ногами и перешептывающуюся над головой, листву, за морозную свежесть и прохладу сухого воздуха, за высокое чистое небо и легкую, слегка давящую сердце грусть.
Тяжкая поздняя осень вступила в свои права. Свинцовое небо, неделями затянутое сплошной безрассветной пеленой, так низко нависло над городом, что тонкие плечи угрюмых прохожих натужно согнулись под тяжестью его влажных опирающихся ладоней. Безутешно рыдает дождь, смывая последние краски с голых, замерших в мольбе деревьев, что обнажили просящие, вздернутые к небу руки, мелко дрожащие скрюченными сучковатыми пальцами.
Улица застыла тонкой декорацией. Словно рисованная простым карандашом, она собрала все оттенки и штрихи унылого серого цвета: грифельный мокрый асфальт с бесформенными лужами, отражающими пепельно-грязное небо, бетонные коробки зданий, изборожденные венами бордюров тротуары и одинокие безликие прохожие, зябко кутающиеся в дымчатые шарфы и мышиного цвета куртки.
Я никогда не смотрю им в глаза, боясь в мутно-черном окошке зрачка разглядеть пустоту, боясь обнаружить, что там, за пределами радужной сетки темно и уже никого не осталось, словно хозяин ушел, оставив бездушным тоскующий дом с потускневшими карими стеклами, словно забылся безрадостным сном, выключив свет и задвинув наглухо шторы.
Я никогда не смотрю им в глаза, этим прохожим с померкнувшим взглядом, что мерят привычно ногами асфальт, несущим заботы, года и потери на изможденных сутулых плечах. Они равнодушны, бесчувственно слепы, они безучастны, безмолвно-бесцветны, в пустых оболочках, уткнувшись в тревоги, мусолят проблемы, не видя дороги, неважно, что солнце, что снег, что гроза… Я никогда не смотрю им в глаза.
– Привет! – передо мной стояла незнакомая девушка и улыбалась мне, как старому другу.
– Привет, – неуверенно ответила я, оглядываясь назад, в надежде увидеть того, кому она действительно улыбалась. Позади была только улица, напоминающая средневековую безликую гравюру. Судорожно в памяти я начала перебирать всех знакомых и знакомых моих знакомых, тщетно пытаясь вспомнить, где мы виделись или могли познакомиться. Может быть, она обозналась?
– Как дела? Как учеба? – с неприкрытым интересом спросила она.
– Нормально, – определенно: героев Достоевского я помню отчетливей и ярче, даже штампованные физиономии избитых сериалов в памяти находят больший отклик, чем это миловидное лицо. Нет, это лицо я точно никогда не видела.
– Вы общаетесь с Верой, также ходишь в литературную студию? – вереница вопросов, которая явно доказывала, что она меня точно знает, загнала меня в угол. Я постоянно забываю имена, не помню дат и последовательность событий, но как я могла забыть человека?
Не в силах больше притворяться, я отмахнулась от нее стандартными ничего не значащими фразами и важными делами, так и не вспомнив, как ее зовут и кто она такая, и поспешила исчезнуть в глухих перекрестках улиц и домов, боясь выдать свою забывчивость. Как беспощадно мозг стирает из памяти события, лица, людей и с ними часть моей сущности, оставляя пустые пробелы, словно меня никогда и не существовало в этом коротком отрезке времени.
И вот, я бегу, спотыкаясь на каждом шагу, в этом тяжелом мире машин и манекенов, спешу поскорее прожить еще один бесцельный день, не чувствуя себя под тяжестью одежды, костей и тела[3 - См. «Стихи эмоционального мазохиста», ч. I, I, стих. 3 «В буреломах усталой души».]. Постоянно чего-то жду, не живу в полной мере, словно в предчувствии жизни; плутаю в мучительном сне, пытаясь проснуться, и каждый раз просыпаясь, понимаю, что все еще сплю. Но в глубине своей робкой души надеюсь найти ту великую цель, ради которой и пришла в этот мир, отыскать непротоптанный путь в чаще мирских потребностей и забот, чтоб не истлеть как трухлявый пень, не дав ни огня, ни света.
Хочется гореть, хочется отдавать себя жару своего предназначения, пить взахлеб каждый миг, каждой клеточкой чувствовать жизнь[4 - См. «Стихи эмоционального мазохиста», ч. II, III, стих. 2 «Рассыпаюсь, как хрупкое время в песочных часах».], а в итоге просыпаешься утром и понимаешь, что опять наступила осень, и за прошедший год было всего пару эмоциональных мгновений, когда удавалось вынырнуть из болота повседневности и вдохнуть полной грудью свежий воздух осознания, замерев от многогранности и величия этого удивительного мира, когда неизъяснимое беспричинное счастье и внутренняя гармония переполняли изнутри и выливались наружу полетом души и истинным вдохновением…
…И снова осень. И снова один бесконечный серый день.
…Обреченность
Акула
Ослепляющий яркий свет, настолько белый, что сил нет открыть глаза. Изнуренным мозгом кричу! Слеза рвется вниз с обожженных век на припухлость щек, словно в камеру пыток попавший зрачок, под прицелом ста тысяч прожекторов, обезумел от боли диодных оков. Не спастись, не укрыться, и мочи нет. Всюду голый, пронзающий райский, холодный свет.
Никого. Слепящим пространством затянута явь, как стена в психбольнице, как снежная гладь. Одиночество стиснуло нервную пасть, обреченность, тоска. Не упасть, не упасть! Ядовито-слепящий, похожий на бред, беспощадно-терзающий чистящий свет.
В неземной пустоте, в безвременье широт, в беспространстве глубин, в безграничье высот, там, где свет распростерся над толщей воды, ненадежно закованной в хрупкие льды, словно в тонкий прозрачно-хрустящий обман, я стою на стекле, под стеклом – океан.
Равнодушно тиха беспросветная стынь. Под ногами бездонная жуткая синь. Поедает глаза необъятная мощь, забирает рассудок холодная толщь. Манит в самую бездну опасная муть. Мне себя никогда из глубин не вернуть – крепко держит в тисках непроглядная власть, только сердце все тише стучит – не упасть.
Я прикована взглядом к лазоревой мгле, кто-то есть там, в безбрежной немой глубине, кто-то жуткий, до боли знакомый и злой, тот, кто темным пятном из пучины за мной поднимается медленно и не спеша, чтобы корчилась в каждом мгновенье душа, чтобы страх по спине дикой паникой полз, по артериям в сердце врывался и в мозг, чтобы в каждую клетку, как кровь, проникал, чтобы раем казался бушующий вал.
Скоро кончится этот непрожитый день. Все отчетливей вижу горбатую тень – под ногами огромный акулий плавник, беспощадный, бездушный, безудержный пик. Каждым импульсом чувствую скрежет стекла, словно вскрытая рана пульсирует страх, неизбежность свернулась на шее петлей. Из глубин грозный хищник несется за мной. В голый ужас расплавились жертвы зрачки… Все сильней и сильней под ногами толчки. Все больней и отчаянней разум кричит, и уже не стекло – мое сердце трещит.
Безысходность. Бессмысленность веры в добро. Слишком хрупкое нас разделяет стекло. Не спастись, даже тонкой соломинки нет. Обреченность. В конвульсиях бьется разодранный свет.
Свет, беспощадно проникающий в мозг через тонкую щель, прикрытую воспаленными ресницами, свет, метко бьющий в расширившийся зрачок, не успевший принять нормальное человеческое состояние, кричащий свет заставил веки дрогнуть и выпустить из подкожного плена обжигающую слезу, которая покатилась к виску и за ухо, приводя в чувство. Что за ужасная привычка читать лежа перед сном, впадать в мучительную дремоту от невдумчиво прочитанных строк, монотонно ползущих от одной страницы к другой, и каждый раз просыпаться от раздирающего глаза и мозг ослепляющего света.
Виновница полуночных пробуждений лежит на полу вверх зеленой обложкой, выставляя напоказ потускневшие, истертые, когда-то золотые буквы: Шарлотта Бронте. Какая величественная и непостижимая любовь, превозмогающая непреодолимые препятствия и раздвигающая могучими руками бурю пошлых страстей и людских пороков. Раньше я верила в такую любовь. Теперь за плечами тяжелый роман, мучительный и низкобюджетный, безверие и сломанные крылья.
Жизнь преподносит верные хорошие уроки. Держать удар, превозмогая страх, и ставить блоки, лицом к лицу с судьбою на один на ринге стиснув зубы, нас учит мастер бытия, великий тренер грубый до хруста в мышцах, до потери пульса, до душевной боли, через огонь и пот, через тоску и кровь, и стертые мозоли. Приходит опыт не из книг, из знаний мудрецов или чужой словесно-умной дури, приходит – через боль, с рубцами на спине и шрамами на шкуре.
История моей любви началась в год совершеннолетия. Тогда за окном была весна. Весна. Холодная, свирепая и беспощадная. Ее искаженная яростью физиономия нависала с тяжелого неба, изрыгала ругательства градом, рыдала дождем на опустевшие ревматические улочки, разрушая и без того размытые рельефы тротуаров. Она раздувала землистые щеки туч и завывала шквалистым ветром, била в стекла набухшими ветками и вонзала молнии острых зубов в кирпичное тело, словно голодный хищник, с наслаждением терзающий добычу.
Каждый день весна ненасытно рыскала в поисках жертвы, бродила по подворотням и кривым переулкам, глодала бетонные кости продрогших домов и, втягивая ноздрями воздух, искала живые, бьющиеся под одеждой сердца. Она почти насытилась и уже успокоилась, но вдруг, резко повернув голову и ощерив хищный оскал, замерла возле моего окна. Долго вглядываясь в темноту и следя за тонкой фигурой, замершей у занавески, она язвительно ухмыльнулась, словно зная, что я за ней наблюдаю, и с новой яростью накинулась на обезумевший от страха город.
Я любила мой город, промокший и обессилевший от бешеной схватки с неукротимой стихией, город, который, казалось, молил пощады иссохшими ручонками деревьев, и взглядом загнанного оленя мигал лампочками фонарей. Я любила мой город, поющий фонтанами и сверкающий блеском неоновых вывесок, который звонко смеялся голубиными скверами и тихо плакал, когда ему делали больно. Вечерами часто слышала его огромное сердце, бьющееся из-под асфальта, и выходила на улицу в дождь без зонта, брела по знакомым улицам и куталась в пышные пряди волос, чувствуя, как холодные крупные капли стекают по коже и проникают в душу, такую же мокрую и уставшую как этот город.
Ах, каким был прекрасным мой бирюзовый город, он весело подмигивал желтыми глазами окошек и склонял добродушные головы фонарей в знак приветствия. Мы гуляли с ним вечерами, наслаждаясь своим одиночеством и не замечая тяжелых свинцовых туч, нависающих с металлически кислого неба, мы беспечно болтали о глупостях или серьезно молчали о главном, не видя жуткой ухмылки неумолимо надвигающейся грозы.
Он прятал мою хрупкую душу в теплых ладонях цветущих парков и нежно обнимающих берегов, скрывал от острых углов действительности в возвышенном мире, сотканном из призрачных нитей фантазий и шелковых ленточек розовых грез. Здесь струились фонтаны красивых иллюзий и распускались благоухающие лилии чарующих снов, здесь любовь разливалась красками солнца по холсту лазурного заката и небеса сверкали крупными алмазами звезд в червонно-черном бархате ночи. Этот мир был прекрасным, и он был создан только для меня. Он окутывал сознание сказочной дымкой, и я парила в его невесомости, не поднимая сомкнутых век и боясь взглянуть в холодные глаза беспристрастной жизни; спасалась в нем от нудных будней и равнодушно-жестоких людей; строила заоблачные баррикады, чтобы не видеть предательства и злости, не замечать насмешек и обмана, и чтобы по-прежнему непреложно верить в чудеса.
Но действительность безапелляционна, непредсказуема и независима от чьих-то желаний. Без стука и приглашения она резко входит в жизнь и сурово расправляется с любыми мечтами, уничтожает высокие перисто-кучевые миры, созданные окрыленными выдумщиками и чудаковатыми сказочниками. У реальности много способов и средств напомнить о себе, мне же был выбран особый инструмент, сердечной болью разрушающий иллюзии.
Он был соседом в общежитии, жил в комнате напротив и учился на пятом курсе юридического факультета. От своих друзей, вернее сотоварищей по крепким напиткам и ежедневным посиделкам на лестничной клетке, он отличался высоким ростом, броской внешностью и громким голосом. Его четкий профиль, напоминающий поймавшего след койота, выдавал расчетливый разум, упорный характер и притягательную харизму. Привлекали в нем темные глаза, блестевшие тщеславным огнем и жадной страстью, такие глаза знают женщин, и умеют раздевать без рук, вызывая у наивных девочек неуверенность и неуклюжую робость. Его показное душевное одиночество, которое он прятал под маской веселых анекдотов, забавных случаев из жизни и заразительного смеха свело с ума и разбило сердце не одной дурочке с широко распахнутыми глазами. Каждая искренне верила, что этот разочарованный странник, не упускающий на своем одиноком усталом пути ни одну юбку, найдет утешение и пристанище именно в ее преданности и любви.
Я же относилась к числу тех первокурсниц, которые одной ногой вступив на дорогу взрослой жизни, еще не вышли за порог детской комнаты. Как все девочки, чье воображение никем не занято, я торопилась и подгоняла время, томилась в ожидании великих чувств, спешила заполнить пустоту своего прекрасного, но иллюзорного мира кем-нибудь более или менее подходящим. Начитавшись книжек о любви и сказок о прекрасном принце, представляла себя героиней большого романа и неслась навстречу судьбе с чистым и открытым сердцем, расправив крылья, как паруса, подгоняемые заоблачными мечтами, нетерпеливыми надеждами и детским максимализмом.
И как неопытный моряк с треском налетела на подводные рифы действительности. Реальность настигла на общей обшарпанной кухне второго этажа, где я не столько пыталась быстро приготовить что-нибудь на ужин, сколько взахлеб, не пережевывая, старалась проглотить очередную книгу. Помешивая ложкой что-то пригоревшее в кастрюльке, с головой погружалась в дебри человеческой души, в хитросплетения страстей и пороков, почти касалась душой внутривенно объемной сущности внутристраничного героя в тугом переплете.
Неожиданно громкий стук плоских каблуков о старый потрескавшийся кафель больно вернул на землю. Я повернулась и подняла глаза. Это был он. Герой моего времени. Темноволосый, белолицый, целящийся в упор черными дулами глаз сквозь ребра, в самое сердце, готовый пристрелить тебя на шести шагах без предупреждения и секунданта. Раньше мы никогда не здоровались, не разговаривали, не встречались глазами и оба делали вид, что я не замечаю, как он провожает меня оценивающим взглядом.
– Что читаешь? Смотрю, ты постоянно готовишь с книжкой в руках, – он смотрел с нескрываемым любопытством, нескромно разглядывая, словно на лице у меня выросла рыжая борода.
– Классику, – я закрыла книгу, показывая лицевую сторону обложки, чтобы он мог прочитать название и автора. От волнения руки неловко дрожали, и сердце лихорадочно билось, пытаясь побороть подкашивающую бледную слабость.
– Никогда не любил подобную литературу, – хмыкнул безразлично.
– А я люблю. В ней столько жизненной мудрости и глубокого понимания человеческой души, и…
– Только читая книжки, ты никогда не узнаешь настоящую жизнь. А чтобы понять и полюбить человека, надо иногда общаться и с живыми людьми, – он многозначительно улыбнулся и насмешливо поднял бровь, – кстати, можешь со мной здороваться, я не кусаюсь.
– А почему ты сам никогда не здороваешься? – этот вопрос чрезвычайно долго меня мучил, и, наконец, сорвался с пересохших губ.
– Не привык здороваться первым. Да и к тому же ты всегда такая неприступная и строгая. Ходишь мимо с надменно поднятой головой, гордо не замечая окружающих, – его так и подстегивало желание уязвить и проверить на прочность. Казалось, его забавляла моя растерянность, и веселило чувство собственного превосходства.
– Я совсем не такая, – произнесла с тихой обидой в голосе.
– Со стороны видней, – не прощаясь, он направился к выходу, довольный и самоуверенный, решивший также неожиданно закончить разговор, как и начать. – У тебя что-то пригорело, – совсем скрывшись из вида, небрежно крикнул из-за стены.
Я посмотрела в кастрюльку, там шипели прилипшие ко дну, разбухшие переваренные макароны, напоминающие скрученные рожки диких баранов. Да, такое можно есть, только взахлеб зачитывая книгой.
Казалось бы, ничего не значащий разговор, всего пару мимолетно сказанных фраз, но начинаешь думать и переживать, начинаешь прокручивать снова и снова невзначай брошенные слова, выискивая размытый междустрочный смысл и многозначительные намеки. Выдумываешь случайные встречи, планируешь всевозможные варианты развития отношений, заботливо примеряешь на него раздутые качества героев из книжек, украшаешь блестящими безделушками, яркими тряпочками и мамиными бусами. И безнадежно влюбляешься в тобою же созданный миф, в красивую обложку муляжной книги, эффектно стоящую на полке в образцовой гостиной магазина мебели и интерьера.
Влюбляешься и наполняешь свой эфемерный мир воображаемым чувством, погружаешься в его пленительно-сапфировые воды, срастаешься душой с невидимыми гранями и растворяешься в мимолетной сладости, принимая рисованную буйной фантазией картинку за настоящую жизнь и подлинную реальность.
Я мечтала о любви, я хотела любви, я требовала любви! Неземной, всепоглощающей, безграничной. Я желала безумств и жаждала, чтобы любили меня, искреннюю и неподдельную, смешную и странную, мечтательную и немирскую, постоянно сбегающую в иллюзии от зачерствевшего бестрепетного мира. Я отчаянно хотела быть любимой, хотела, чтобы другой человек, а именно этот циничный реалист и прагматик, своей любовью заполнил пустоту в моем сердце, наполнил светом смысла темноту моего сознания и заглушил эту жажду, не понимая одного, что из пустого сосуда невозможно напиться.