Ночной тракт

— Был.

— Он ушёл за мамой?

— Да.

— Вернулся?

— Да.

— Один?

Аглая посмотрела на меня.

— Вот на этом моё обещание начинается.

Я запомнила формулировку — точную границу того, что Аглая согласна сказать.

— Ладно.

— Не ладно, — сказала она. — Но до утра хватит.

Я села обратно. Чай оказался крепким и слишком горячим.

— Бабушка пишет про комнату семь.

— Не открывай.

— Северин сказал то же самое про заднюю дверь.

— Значит, в этом вы уже нашли одну тему для согласия.

— Не преувеличивайте.

Аглая почти улыбнулась.

— У Анастасии была записная книжка, — сказала она. — Пятьдесят четыре записи о доме и Тракте. Это не пятьдесят четыре закона: половина записей — наблюдения. Некоторые противоречат друг другу.

— Наконец-то система, похожая на реальную жизнь.

— Вот именно.

Она достала из кармана маленькую книжку с потёртой обложкой, но не передала мне.

— Сегодня тебе нужны ещё две вещи. После заката за ворота одна не выходи. Дорога иногда меняется.

— Насколько меняется?

— Настолько, что идти два километра обратно может оказаться плохой идеей.

— Проверено?

— Проверено.

— Хорошо. Второе?

— После полуночи не произноси вслух полное имя. Ни своё, ни чужое.

— Почему?

— Имя там не просто способ позвать человека.

— А что?

— А вот этого никто толком не знает.

Снова. Я начинала ценить слово «не знаю» больше многих объяснений за последние сутки.

— А первая ночь обязательно в одиночестве?

— С живыми — да.

— Это правило или наблюдение?

Аглая задумалась.

— Хороший вопрос. Скорее старое правило, смысл которого никто уже не может доказать. Дом должен признать новую Хозяйку без другого живого человека внутри. Так говорила Анастасия. Так было до неё.

— А если я откажусь?

— Ничего не сделаю. Руднев тоже. Северин, надеюсь, тоже.

— Надеетесь?

— Он иногда слишком хорошо знает, как правильно.

Я посмотрела на письмо.

«Северину не верь без проверки».

— Вы ему доверяете?

— В некоторых вещах — жизнью.

— А в остальных?

Аглая взяла свою чашку.

— В остальных проверяю.

Это было почти теми же словами, что сказал Северин. Мне не понравилось, что они совпали. К восьми вечера темнота за окнами перестала быть просто отсутствием света. Стекло отражало кухню, и лес за ним исчез полностью. Аглая показала мне спальню на втором этаже, щиток, запасные фонари, аптечку и кран, которым перекрывалась вода в хозяйственной части. Последнее я оценила особенно.

Если люди хотят убедить меня в существовании невозможной дороги, полезно хотя бы знать, где отключается водоснабжение. Комната номер семь находилась в конце верхнего коридора. Номер был маленький, латунный. Дверь — обычная на вид. Старое дерево, тёмная ручка, никаких цепей. Я остановилась примерно в трёх метрах.

— Не подходи, — сказала Аглая.

— Я просто смотрю.

— Смотри отсюда.

— Что там?

— Не знаю.

Я повернулась.

— Вы серьёзно?

— Ни разу.

— За сорок три года?

— За все сорок три года — ни разу.

— А бабушка?

— Была.

— Северин?

— Был.

— И никто не объяснил?

— Объясняли. Каждый по-своему.

— Уже даже интересно.

— Вот и не спеши.

Аглая пошла обратно к лестнице. Я ещё секунду смотрела на номер семь. Потом последовала за ней. Перед уходом она проверила заднюю дверь сама: нижний засов, верхний, цепь. Не торопясь, с привычкой человека, который делает это сотни раз.

— После полуночи не открывать, — повторила я.

— Да.

— Даже если знакомый голос.

Аглая задержала ладонь на цепи.

— Особенно если знакомый.

Она надела куртку.

— Я буду недалеко. Телефон может не работать. Если понадобится живой человек — откроешь парадную дверь и крикнешь с порога. На крыльцо после полуночи не выходи.

— А Северин?

— Где-нибудь рядом.

— Вы договорились?

— Мы делаем это давно.

«Мы».

В этом доме у всех было общее прошлое, кроме меня. Аглая открыла переднюю дверь.

— Что будет, если после ноля тринадцати я не открою на три удара?

— Пришедший останется снаружи.

— Северин сказал почти то же самое.

— Потому что это правда.

— И что в этом плохого?

Она посмотрела на тёмную дорожку.

— Зависит от того, кто пришёл.

— Очень содержательно.

— Завтра будешь ненавидеть наши ответы меньше.

— Не рассчитывайте.

Аглая усмехнулась и вышла. Я заперла дверь. На ключ. Потом ещё раз проверила ручку. Заднюю дверь проверила тоже. Проверила её не из веры в правило. Даже если не веришь в пожар, это не повод вынимать батарейку из датчика дыма. Наверху я разобрала чемодан ровно настолько, чтобы достать зарядку, чистую футболку и зубную щётку. Потом вернулась вниз с ноутбуком. Работать оказалось возможно примерно семь минут.

Я открыла проект квартиры на Петроградской стороне, увеличила план санузла и поймала себя на том, что вместо размера душевой считаю двери первого этажа. Парадная. Кухня. Кладовая. Задняя. Комната семь наверху. Я закрыла файл. Потом открыла реестры. Северин Андреевич Чернов действительно существовал в современной реальности с настойчивостью, которой я от него не ожидала. Компания. Земельные участки. Судебное дело пятилетней давности о границе лесного участка. Упоминание в районной газете двухлетней давности: руководитель предприятия, тридцать пять лет.

Фотография в заметке была маленькой. Но это был он. Я сохранила ссылку. Если завтра мир снова станет нормальным, у меня хотя бы останется список вопросов.

В десять написала Лизе: «Я в доме. Тут всё нормально».

Она ответила: «Это ты сейчас мне или себе?»

Я заблокировала экран. В 23:30 прошлась по первому этажу ещё раз. В 23:40 проверила заднюю дверь. В 23:52 сделала чай, хотя второй за вечер мне был не нужен. В 00:03 поймала себя на том, что стою в холле и смотрю на часы.

— Прекрасно, — сказала я пустому дому. — Теперь ещё и расписание соблюдаю.

Дом ничего не ответил. В 00:10 я выключила верхний свет, оставив лампу возле дивана. В 00:12 села. Телефон лежал экраном вверх.

00:13.

Ничего не произошло. Прошла минута. Потом ещё одна. Я почти рассмеялась. Бабушкины записи. Чужая семейная система, которую поддерживали десятилетиями, пока никто не решился спросить, почему. Я встала. В парадную дверь постучали. Один раз. Я остановилась. Через две секунды — второй. Третий удар оказался чуть громче, но скорее от нетерпения, чем угрозы. Я подошла к глазку. На крыльце стоял Сергей Лапин.

Та же тёмная куртка. Тот же клетчатый зонт. Тонкий белый шрам возле правого виска. Человек, на похоронах которого в феврале был Михаил Руднев. Сергей поднял лицо прямо к глазку.

— Евгения Андреевна, — сказал он. — Пустите переночевать?