Аутсайдер

Конор обрисовал ученику аспекты его игры, над которыми предлагал поработать в течение лета. Затем они молча попили воды.

– Давно вы сюда переехали? – спросил Конор, чтобы завязать разговор.

Джон поведал ему краткую историю полуострова. Три брата, один из которых был его дедом, купили здесь землю в двадцатых годах прошлого века и построили на ней дома для своих семей. По мере того как их дети женились и рожали своих детей, частной собственности становилось все больше, и сейчас Каттерс населяло уже четвертое поколение семьи, которой принадлежали более двадцати домов.

– Со временем здесь осели и чужаки, но бьюсь об заклад, что их предки тоже прибыли на «Мейфлауэре», – улыбнулся Джон. – Хоть и не все. Уэсли Паттерсона я знал по Гарвардскому клубу. Именно я сказал ему, что Стиллуэллы выставили здесь дом на продажу. Славный малый. Правда, в теннис не играет, предпочитает гольф, но семья у него чудесная. Надо тебя с ними познакомить. – Джон говорил о знакомых с нескрываемой гордостью и вовсю их расхваливал, поэтому Конор сразу догадался, что речь о чернокожей семье. – Несколько женщин из моего поколения вышли за евреев. В наши дни такие вещи молодежь не волнуют. Не то что раньше. Но это и хорошо, – поспешил добавить он. – А как насчет тебя? У человека по имени Конор О’Тул не может не быть ирландских корней.

– Папа родился в Ирландии и переехал в Штаты, чтобы работать на стройке.

Джон кивнул и сообщил:

– А я юрист. Не помню, говорил тебе или нет.

Не говорил, но Конор проявил похвальную предусмотрительность и выяснил это сам. Поначалу он боялся оставлять маму одну на все лето, однако сразу решил поехать, как только выяснилось, что Джон – партнер одной из самых уважаемых фирм в городе. Когда они обсуждали работу в мае, Конор намеренно умолчал о том, что вот-вот окончит юридический факультет: боялся отпугнуть потенциального работодателя. Вдруг тот подумает, что парень откажется от подработки, если устроится на хорошую должность? Однако сейчас, после первой тренировки, Конор посчитал, что пора сказать правду.

– Я сам только что окончил юридический факультет, – признался он.

– Шутишь? А где ты учился?

– М-м… – Конор запнулся, но взял себя в руки и отчеканил: – В Нью-Йоркской школе права.

– Нью-Йоркский университет – это прекрасно. Среди жителей Каттерса немало его выпускников.

Конор замялся, не решаясь поправить Джона. Но и врать ему совсем не хотелось.

– Нет-нет. Я учился в Нью-Йоркской школе права.

– Да, точно. Что ж, тоже неплохой университет. – Джон явно постарался скрыть разочарование. На самом деле Конор поступил и в другие, более престижные учебные заведения, но ни одно из них не предложило ему такую же стипендию, поэтому выбор был очевиден. Но даже признание одним из лучших выпускников года не помогло ему найти достойную работу. Мораторий на прием новых кадров, введенный многими компаниями после начала пандемии, только усугубил ситуацию.

– Сейчас учусь на адвоката и ищу работу, – продолжал Конор. – Но, конечно, не планирую приступать раньше осени.

– И какая область тебя интересует?

– Я открыт к любым предложением, но лучше всего разбираюсь в корпоративном праве.

– Я тоже занимаюсь делами по корпоративным спорам. – Джон прокашлялся, явно намереваясь сменить тему: вряд ли его фирма согласилась бы рассмотреть кандидата с таким сомнительным портфолио. – Так это папа научил тебя играть в теннис? Никогда бы не подумал, что этот спорт популярен в Ирландии.

Конор покачал головой и сделал большой глоток воды.

– Чистая случайность, – пояснил он и кратко изложил Джону историю своего знакомства с теннисом. Однажды в апреле, учась в восьмом классе, он возвращался домой из школы и, проходя через парк, наткнулся на ракетку с поломанным корпусом, торчащую из мусорного бака возле теннисного корта. Чуть позже, в очередной унылый и тихий полдень, он сидел в пустой маминой квартире и смотрел в окно, как вдруг увидел старый теннисный мячик, и решил с ним поиграть, отправляя его ракеткой в стену для гандбола[7]. Многократное повторение одних и тех же движений действовало успокаивающе, и мальчик был очень доволен собой всякий раз, когда у него получался хороший, крепкий удар.

Он стал приходить к стене каждый день, чтобы поупражняться, попутно наблюдая за игрой опытных теннисистов, пока один из пожилых завсегдатаев корта не пригласил Конора сразиться с ним. В итоге Ричард Уоттен тренировал мальчика до самого конца весны и все последующее лето. Ни одна из государственных школ Йонкерса не могла похвастаться наличием собственной теннисной команды, но Ричард позаботился, чтобы Конора в виде исключения взяли в секцию школы из соседнего городка Гастингс-он-Гудзон, а в девятом классе приняли в юношескую сборную по парному теннису.

Стена оставалась неотъемлемой частью жизни Конора до самого окончания школы. В перерывах между турнирами и многочисленными подработками (кассиром в аптеке «Си-Ви-Эс», продавцом мороженого в «Баскин-Роббинс», упаковщиком продуктов в супермаркете «Си-таун»), когда ему становилось одиноко или тоскливо, он приходил на корт и тренировался порой до глубокой ночи, ставя себе амбициозные цели: попасть двадцать раз подряд в маленькую мишень, нарисованную мелом; целую минуту чередовать форхенды и бэкхенды, не дав мячу упасть; отразить удар с лета на расстоянии полутора метров, и все это против стены – неутомимого, беспощадного, непревзойденного соперника, который с каждым ударом, казалось, становился сильнее.

Но и Конор не стоял на месте и с интересом отслеживал собственные успехи, переходя с одного уровня на другой, более высокий, и обретая над полетом мяча контроль, недоступный ему в остальной жизни. Сначала он освоил дроп-шот – удар, при котором мяч, едва перелетев сетку, тотчас приземлялся, умирая тихой смертью на отскоке. Затем – слайс, посылавший мяч в зону парных дорожек, точно комету для идеального эйса[8]. И наконец свечу, задачей которой было отправить мяч по дуге над ракеткой соперника и обрушить мощным топ-спином. Все эти приемы выглядели торжеством красоты, сочетанием геометрической точности и искусства. В отличие от контактных видов спорта, которыми увлекались друзья Коннора, где успех прежде всего зависел от габаритов игрока, на корте расчетливый Давид имел все шансы одолеть свирепого Голиафа. (Конор, едва дотянувший до ста семидесяти девяти сантиметров роста, считался аутсайдером на фоне грозных вышибал, переваливших за метр восемьдесят.)

Тренировки наедине с собой подготовили Конора к соревнованиям не только физически, но и морально. Теннис был главным видом спорта, где сражаться за первенство приходилось в одиночку. Во время профессиональных матчей общаться нельзя было даже с тренером. (Гольфистам повезло больше: им хотя бы не возбранялось советоваться с кедди[9].) Игра, созданная для одиноких волков спортивного мира. Для тех, кому даже победу отпраздновать не с кем.

– Да, без удачи не обошлось, но усердие на первом месте, – похвалил Джон, выслушав историю Коннора. – А меня тренировал папа. Кстати, на этом самом корте, хотя в то время он был покрыт травой. Мы заменили ее покрытием совсем недавно: не так-то просто было за ней ухаживать. – Он вдруг осекся, видимо слишком поздно почувствовав контраст между шикарным полем с видом на океан и стареньким общественным кортом Йонкерса. – Уверен, твой наставник очень гордится твоими достижениями.

– Он всегда меня поддерживал, – согласился Конор, не вдаваясь в подробности. Когда они познакомились, Ричард, работавший юристом по недвижимости, уже вышел на пенсию и недавно похоронил жену. Он не только усовершенствовал технику Конора и открыл ему поэтические тонкости тенниса – старику нравилось проводить параллель между мужскими соревнованиями Большого шлема и драматической структурой шекспировских пьес, хотя Конор ни одной не видел, – но и снабжал ракетками и кроссовками, а также купил подопечному отличный станок для натяжки струн. (Этот подарок, ставший последним, помог Конору сэкономить сотни, если не тысячи долларов за несколько лет, и когда в первые десять минут сегодняшней тренировки у него лопнула струна, он понял, что не зря взял станок с собой.) Самым щедрым стал вклад Ричарда в его образование: наставник положил десять тысяч долларов на сберегательный счет юного протеже, что покрыло значительную часть платы за обучение в школе права, и больше любого другого повлиял на решение Конора построить юридическую карьеру.

Прежде чем Ричард скончался от рака поджелудочной железы, Конор, учившийся тогда в одиннадцатом классе, рассказал ему о первом одиночном матче, который сыграл за школьную команду, но не успел поведать, что исполнил самую заветную мечту старика, выиграв полную стипендию на обучение в колледже. (Пусть и в заведении с не самой выдающейся академический репутацией, чья теннисная команда занимала одну из нижних строчек Второго дивизиона Национальной студенческой спортивной ассоциации. Но, как и в случае со школой права, Конор не мог упустить такой шанс.)

«С твоим талантом и усердием, – не раз говорил ему Ричард, – ты мог бы стать настоящим профи, если бы начал тренироваться чуть раньше».

Иногда, поймав по телевизору теннисный матч, Конор вспоминал эти слова. Конечно, он не тешил себя мыслью, что в другой жизни мог бы вырасти на пару сантиметров выше и бросить вызов Федерерам и Надалям[10] спортивного мира. И все-таки: что, если бы он начал играть в шесть лет, а не в тринадцать, родившись в солнечной, богатой теннисными кортами Флориде или Южной Калифорнии, как многие знаменитые спортсмены, и не испытывал нужды полагаться на сломанную ракетку, сражаясь со стеной для гандбола? Что, если бы в старших классах он ездил в спортивный лагерь с опытным инструктором, а не с учителем биологии, которому его поручили?

Безусловно, Конор был лишен и многих других не связанных с теннисом привилегий, о чем порой очень жалел. Ведь если бы ему повезло чуть больше, сейчас он, наверное, окончил бы Нью-Йоркский университет, а не Нью-Йоркскую школу права.

Но всякий раз, когда Конора затягивала пучина сожалений, он быстро одергивал себя. Случайная находка, равно как и бескорыстная помощь наставника, располагавшего свободным временем, помогли ему получить степень юриста. Не имея ни средств, ни помощи со стороны, мама обеспечила его кровом и пищей, а также добилась, чтобы сына приняли в лучшую начальную школу Йонкерса. Спустя годы она даже переехала в другой район, чтобы Конор мог учиться и в лучшей средней школе. Не говоря уже о том, что возила его на многочисленные тренировки. Рядом с ней он был уверен, что не одинок: они были партнерами в полном смысле этого слова. Такая мама досталась не каждому. Конор знал, что в главном ему повезло.

Джон осушил бутылку с водой.

– Пойду искупаюсь, пока не начался мой чудесный рабочий день в зуме. Надо было предложить тебе захватить плавки.

– Мне все равно пора заняться учебой, – возразил Конор.

На его первую дополнительную тренировку пришел сутулый старичок на вид лет семидесяти, по имени Дик Гаррисон. Выписав Конору чек на сто пятьдесят долларов, он заверил, что готов заниматься каждый четверг в половине шестого, «если увидит стабильный результат».

Впрочем, надо же с чего-то начинать.

В хижине Конор до самого обеда готовился к адвокатскому экзамену. Затем, помешивая пасту в кастрюле, позвонил маме. С начала пандемии они почти не расставались и уже давно не делали таких долгих перерывов в общении.

– Жаль, что ты не видишь, как тут чудесно, – посетовал Конор, заметив, что его снимки не передают всей красоты панорамы. – Тебе, наверное, надоело сидеть дома.

– За меня не волнуйся. Рада, что ты доволен, – заверила мама. – Присылай побольше фотографий.

– Как продвигаются поиски работы? – поинтересовался Конор. Пожилой гастроэнтеролог, у которого мать проработала почти сорок лет, решил уйти на пенсию, как только стало ясно, что коронавирус не сдастся без боя. Ежемесячный доход семейства О’Тул, скромный и до пандемии, резко упал, и они быстро обросли долгами. Мамино пособие по безработице было вдвое меньше прежней зарплаты, к тому же его выплачивали только в течение года. В пособии по инвалидности ей и вовсе отказали, поскольку ее диабет поддавался контролю. В итоге на кредитке накопился долг в двадцать тысяч долларов, который мама время от времени перебрасывала с одной карты на другую, как горячую картофелину.

На протяжении последних месяцев, проведенных без работы, Конор каждую ночь перед сном ломал голову над финансовыми проблемами своей семьи и с ужасом осознавал, что их с матерью будущее благополучие почти полностью зависит от него.

– Никак не продвигаются. Кому нужна шестидесятилетняя ассистентка с диабетом, которая может работать только удаленно? – скептически изрекла мама. – Как считаешь, Джон возьмет тебя в свою фирму?

Конор объяснил, почему этому никогда не бывать.

– Да перестань. Ты был одним из лучших студентов, ты очень старательный, ты…

– Мам, прекрати. Исключено.

Мать прекрасно заботилась о нем в одиночку, быстро находила выход из любого бюрократического лабиринта и могла наскоро приготовить достойный обед из того, что найдется в холодильнике. При этом ее нисколько не смущало, что она всю жизнь проработала секретарем врача, так и не постигнув негласные правила и системы ценностей, принятые в деловой среде, куда мечтал прорваться Конор. Увы, не все в этом мире можно было получить, обладая одними лишь усердием и талантом.

На том конце линии зазвонил домофон.

– Кто там трезвонит? – спросил Конор. – Разве ты кого-то ждешь?

– Успокойся. Это курьер. Принес мои любимые продукты по завышенной цене.

Сервисный сбор за доставку был им явно не по карману, но Конор все равно взял с мамы обещание не ходить по магазинам, пока он не вернется домой.

– Я оставил примечание к заказу, попросив курьера положить пакет у двери, – объяснил он. – Подожди, пока он не уйдет, и обязательно надень маску, когда будешь заносить продукты в квартиру.

– Ждать несколько минут? А маску зачем? Я здесь одна, – проворчала мама. – Конор, ты параноик. И я вполне могу сама сходить в супермаркет. Какая разница, ты или я?

– Мама, я гораздо осторожнее тебя. Всегда надеваю две маски и держусь на расстоянии трех метров от других покупателей. А если вижу, как кто-то приближается, сразу ухожу.

– О чем и речь. Ты и впрямь параноик. Какие глупости. Я не буду надевать маску на двадцать секунд, которые проведу на пороге собственной квартиры, – изрекла она тоном судьи, выносящего приговор, чем немало разозлила сына.

– У тебя диабет первого типа, – напомнил Конор. – Всего один необдуманный шаг – и ты запросто подцепишь вирус. И что тогда? Тебе конец! Ты этого добиваешься, да? Хочешь умереть из-за того, что вышла в дурацкий коридор забрать продукты? Просто надень чертову маску.

Начал Конор спокойно, но под конец явно вышел из себя. Повисла пауза. Вспышка объяснялась тем, что все эти месяцы мама явно недооценивала грозившую ей опасность и называла сына паникером, хотя в группе риска была именно она. Всякий раз, когда он задерживал дыхание в лифте или уворачивался от не прикрывшего лицо пешехода, он делал это только ради нее.

– Прости, – сказал он наконец. – Послушай. Если ты не хочешь надеть маску ради своего же блага, сделай это, пожалуйста, ради меня.

– Хорошо, – тихо отозвалась она.

Просидев два часа над одним из четырех учебников, каждый из которых весил пару килограммов, Конор вышел на улицу и вдохнул свежий вечерний воздух. Затем обогнул главный дом на случай, если хозяин окажется на веранде, – ему по-прежнему было неуютно в компании нового клиента и по совместительству арендодателя – и неспешно направился к океану.

От заднего двора тянулась извилистая тропинка, ведущая к скалистому западному побережью. Дойдя до него, Конор уселся на огромный булыжник, где поместились бы двое. Волны приятно шелестели у его ног, а рядом тихо покачивались на воде красные водоросли. Небо играло всеми оттенками оранжевого: из персикового становилось мандариновым, а на самой линии горизонта обретало цвет красного сицилийского апельсина. Панорама заката, показавшаяся Конору самым красивым зрелищем на свете, наверняка считалась здесь чем-то обыденным.

Если бы не сероводородный запашок, подумал он, сюда можно было бы пригласить девушку, хотя этим летом времени на романтику у него не осталось. Всем, кто собирался сдавать адвокатский экзамен, перенесенный из-за пандемии на сентябрь, рекомендовалось потратить на подготовку не менее пятисот часов. Конор решил подстраховаться и, несмотря на плотный график, старался посвящать учебе каждую свободную минуту в перерывах между тренировками и собеседованиями. Все его однокурсники боялись экзамена как огня, однако Конор нисколько не нервничал. Право нравилось ему по тем же причинам, что и теннис: оно вознаграждало всех, кто умел предвидеть самый невероятный исход событий, подкрепить доводы логикой и красноречием и на два шага обогнать соперника.

Конор еще ничего здесь не видел, кроме «яхт-клуба», и решил немного осмотреться, прежде чем вернется к учебе. Он пошел тем же путем, что привел его сюда вчера, и вскоре вновь оказался на Каттерс-Нек-роуд. В царящем вокруг полумраке не было ни души. Он двигался в сторону юга, минуя дома, разделенные большими деревьями.

Спустя пятнадцать минут Конор дошел до конца дороги и остановился перед широкой лужайкой, раскинувшейся перед самым огромным особняком из всех, что ему случалось видеть. Из крыши вырастали сразу три дымохода, а белые колонны подпирали длинную террасу, которая тянулась вдоль всего фасада. Поскольку именно здесь заканчивался полуостров, особняк был единственной постройкой на краю земли, и из его окон открывался ничем не заслоненный вид на океан, причем не с двух, а сразу с трех сторон света. Сбоку, метрах в ста от главного дома, располагался еще один дом, очевидно принадлежащий тому же владельцу. Он был куда более скромных размеров и имел пристройку в виде небольшого открытого гаража, внутри которого стоял гольф-кар. Над водой виднелась конструкция, похожая на частный пирс.

Другие дома в Каттерсе тоже смотрелись внушительно, но вполне соответствовали представлениям Конора о роскошной жизни. А этот особняк выглядел почти нелепо, напоминая типичный дворец из реалити-шоу, на крыше которого мог спокойно приземлиться вертолет. Конору не верилось, что здесь может жить реальный человек.

Не исключено, что дом действительно пустовал: не видно было ни одного автомобиля (хотя машины могли стоять в закрытом гараже), к тому же в окнах не горел свет. Посыпанная гравием дорога огибала дом с правой стороны и шла по всему периметру. Конора так и подмывало по ней пройтись, чтобы взглянуть на особняк сзади. Если его поймают, он скажет, что принял дорожку за пешеходную тропу. Впрочем, идти на такой риск в первый же день работы было глупо: если хозяин застукает Конора, придется просить Джона поручиться за него, тем самым поставив в неловкое положение обоих.

У него оставалась всего пара часов, прежде чем лечь спать. Надо посвятить их подготовке к экзамену, а не любоваться закатом и пялиться на чужой дом. Возвращаясь после очередного тяжелого дня на стройке, его отец часто ложился на живот в гостиной, привязывал к больной спине пакет со льдом и приговаривал: «Лучше работай головой сейчас, сынок, иначе рано или поздно тебя заставят работать руками». Конор развернулся и пошел к себе.

В хижине он читал до тех пор, пока глаза не начали слипаться. Но прежде чем погасить свет, поискал в интернете адрес гигантского особняка. Оказалось, что там десять спален и четырнадцать ванных, а площадь составляет целых две тысячи квадратных метров. Найти список покупателей не удалось, но нынешним владельцем значился некий Томас Ремсен, а стоимость оценивалась более чем в двадцать шесть миллионов долларов.

Кому вообще могло понадобиться столько пространства, столько спален, столько туалетов, тем более в летнем доме? Конор вновь подумал о Ричарде. Старик не любил роскошь, проповедуя исключительный консерватизм во всех сферах жизни. «Необязательно наносить победный удар, чтобы победить», – наставлял он юного протеже, когда тот выбирал статистически рискованный маневр, даже если все получалось как надо. Он научил Конора мантре, которую тот мысленно повторял после каждого заработанного очка: «Держи удар и не бей сгоряча». Что в устах старика означало: не строй из себя чемпиона.

– Этот тип считает, будто он номер один, – как-то раз сказал ему Ричард, после того как мимо корта с визгом промчался «порше», из окон которого грохотала музыка. – Верит, что счастье в деньгах.

Конор, стоявший на задней линии, кивнул и поднял мяч, желая поскорее продолжить тренировку. Но Ричард подозвал его к сетке.

– Послушай меня. Положи мяч, – велел он. – Счастье в безопасности. В чувстве, что тебе ничто не угрожает, что о тебе заботятся. Когда денег не хватает, жить не так-то просто, ведь надо все время быть начеку. В голове без конца крутится: «А вдруг меня уволят? А вдруг меня уволят?» Но у лихачей на спортивных авто тоже жизнь не сахар. Как и мы, они страшно боятся потерять то, что имеют. Не потому, что останутся без крыши над головой, вовсе нет. Крутизна – вот главная ценность их жизни. Они одержимы мечтами о дорогих авто, огромных особняках и новых женщинах. Им хочется больше и больше.

Двигатель взревел, и автомобиль умчался, проехав на красный свет.

– Все хорошо в меру, – продолжал Ричард. – Будь всегда на ступеньку ниже крутых парней и не рвись на пьедестал. Ведь суть жизни не в том, чтобы получить все, что хочешь. А в том, чтобы довольствоваться полученным. Это и есть безопасность.

Все эти годы Конор придерживался взглядов, которые привил ему наставник. Он еще не устроился на работу, но знал, что жизнь – это игра, и у нее, как и у тенниса, есть свои правила. Нужно лишь их соблюдать. «Держать удар и не бить сгоряча». Не сворачивать с пути, который однажды приведет его к победе. Идти до конца. Ради себя и мамы.