Нургада. Путь

Глава 5

Отойдя на пару кварталов от промзоны, Бен свернул в неприметный переулок, уводя нас всё дальше от мерзких экранов.

— Вы поселитесь в рабочем районе, здесь сейчас относительно спокойно, — бросил он, двигаясь с армейской выправкой и не сбавляя темпа. — Без надобности не выходите и в центр лучше не суйтесь. Там с самого утра протесты и митинги, а вечером кто-то обязательно нарушит комендантский час.

— Вы их тоже убиваете? — процедила я, уловив на себе недовольный взгляд Маркуса.

— По-всякому, — неохотно буркнул лейтенант, остановившись у одного из одноэтажных домов. — Этот свободен, можете поселиться в нём. Завтра зайду за вами и провожу к Яросу, а пока оставайтесь внутри.

На прощание, уважительно кивнув Маркусу и задержав на Викторе брезгливый взгляд, Бен молча скрылся за ближайшим поворотом, оставив нас стоять посреди пустынной улицы. Вдоль обеих её сторон тянулись аккуратные белые домики, а их отполированные алые крыши блестели, отражая яркий искусственный свет. Перед каждым строением не по сезону зеленел сочный, коротко стриженный газон. Здесь не было огромных переливающихся вывесок и кованых оград, как в центре, но чувствовался свой, почти домашний уют.

Не проронив ни слова, Маркус первым шагнул на выложенную мелкой серой плиткой дорожку. Толкнув дверь, он демонстративно отступил в сторону, пропуская нас внутрь.

— И чего ты вдруг стал таким вежливым? — хмыкнул Виктор и, не дождавшись ответа, скрылся в полумраке прихожей.

Проводив его жёстким взглядом, Маркус переступил порог и, резко вытащив пистолет, направил дуло ему прямо в голову. Меня окатило ледяной волной, сковавшей движения. Мгновенно выйдя из секундного ступора, я кинулась к Маркусу, с силой вцепившись в его руку.

— Нет! Что ты делаешь? Не надо! — завопила я, отчаянно впившись пальцами в его стальные мышцы.

— Еле дотерпел, да? — усмехнулся Виктор, застыв посреди комнаты. — Я думал, ты меня прям там прикончишь.

— А у самого кишка тонка застрелиться? — процедил Маркус, не обращая на меня внимания. — Я давно за тобой наблюдаю, но сегодня ты превратился в обычную тварь, которой пора сдохнуть.

— Маркус, пожалуйста, не надо! — завыла я, сползая на пол прямо к его ногам. — Умоляю, не делай этого…

— Латея, уйди! — прохрипел Маркус, стиснув зубы. — Он уже не человек, и ты прекрасно это знаешь!

— Но я ведь ещё хуже! — заорала я, давясь слезами. — Он не виноват! Это моя кровь сделала его таким! Маркус, он борется…

— Не надо, Латея, — прошептал Виктор за моей спиной. — Так будет лучше…

Я не видела его лица, только слышала тихий, смирившийся голос. Он сдался, а я не могу!

— Нет! Не будет! Я не смогу… не смогу… — зарыдала я, унизительно схватив Маркуса за штанину. — Не убивай его! Видишь, я умоляю тебя, на коленях! Чего ты ещё хочешь?

— Латея, прекрати! — процедил он, тяжело дыша. — Встань, что ты делаешь?

Маркус в бешенстве смотрел на меня сверху вниз, а я уже не могла остановиться, чувствуя, как накатила истерика.

— Пожалуйста… если я хоть что-то для тебя значу… не делай этого… я не смогу с этим жить…

Мой хриплый голос окончательно сорвался на скулёж, и я замолчала, продолжая судорожно цепляться за его брюки. Воздух в комнате застыл вместе с нами, став густым и неподвижным. Сквозь эту мерзкую тишину с улицы послышалось завывание ветра, бросающего в окно мелкие капли начавшегося дождя.

Сегодня мы выли с ним вместе…

Виктор стоял, опустив руки, и смотрел на дуло с тем же пустым, умиротворённым выражением, с каким час назад рассматривал свою окровавленную ладонь. Он не боялся, и это пугало меня больше, чем сам пистолет.

— Латея… — тихо позвал он, медленно сделав шаг в мою сторону. — Не плачь, не надо…

Он хотел присесть рядом и потянулся ко мне рукой, пытаясь успокоить.

— Не смей! — рявкнул Маркус, едва сдерживаясь. — Убирайся в комнату, пока я не передумал. Живо!

Грубые слова пронзили меня, выдернув из истеричного оцепенения. Вскинув заплаканное лицо, я в отчаянии посмотрела на Виктора, заметив, что он всё ещё сомневается. В его потухших глазах плескалась мучительная нерешительность.

— Уходи! — прохрипела я громче, чем ожидала. — Пожалуйста, Виктор… иди…

— Я сказал: в комнату! — голос Маркуса звенел сталью, и я почувствовала, как по моей спине мерзкими мурашками скользнул страх. — И не вздумай из неё выходить! Если увижу тебя раньше, чем решу, что с тобой делать, — пристрелю, и Латея тебя уже не спасёт.

Губы Виктора дрогнули, а на меня накатила очередная волна паники. Стало дурно от мысли, что он начнёт спорить и снова взбесит Маркуса, и тогда всё точно закончится выстрелом.

— Прошу тебя… — выдохнула я, глотая слёзы. — Ради меня… уйди…

Он неохотно выпрямился, и в его глазах появилось горькое разочарование. Мою грудь сдавила боль от осознания того, что Виктор давно ждал этого приговора и сейчас был только рад, что Маркус наконец приведёт его в исполнение. Сжав челюсти, он вошёл в соседнюю комнату, и за ним с тихим щелчком закрылась дверь.

Аккуратно высвободив ногу из моих ослабевших пальцев, Маркус отошёл к кухонному столу. Сквозь шум в ушах я услышала, как на его поверхность с глухим стуком опустился пистолет. Скрипнул отодвигаемый стул, и я подняла голову.

Он сидел, неестественно сгорбившись, обхватив голову руками и запустив пальцы в волосы.

— Сейчас я ненавижу себя за то, что иду на поводу у твоих эмоций, — холодно произнёс он, смотря в пол перед собой.

— Маркус... но он всё ещё человек… мы не можем его…

У меня так и не хватило духу закончить фразу.

— Тобой движет жалость, а я знаю, что происходит, когда она берёт верх над разумом! — выкрикнул он, и его глаза полыхнули яростью. — Там, в этом чёртовом лесном доме, было то же самое!

Мне стало тяжело дышать, когда его лицо исказилось от дикой боли. Старая, застарелая, она проступила сквозь трещины в его броне, и на мгновение передо мной оказался не капитан Ган, а тот самый шестнадцатилетний мальчишка, убивший всю свою семью.

— Но Виктор борется…

— Да плевать на его борьбу! Он уже за чертой и просто там барахтается! — рявкнул Маркус, и я вздрогнула. — Моя сестра… Лизи, отец закрыл её в сарае. Я видел, там даже стояли чашки. Ты понимаешь? Они пытались её кормить!

Стиснув челюсти, Маркус закрыл глаза, а от его слов меня начал бить озноб. Скрипнув зубами, он тяжело выдохнул и продолжил, нервно сжав кулаки:

— Рядом с ружьём валялись патроны, он думал её убить, но грёбаная жалость не дала ему это сделать! Единственный выстрел мог всё изменить! И они с мамой были бы живы! Но вместо одного мне пришлось сделать целых три.

Он замолчал, а воздух в комнате стал густым и спёртым. Каждый вдох давался с трудом, и, как бы я ни пыталась подобрать слова, мне нечего было ему возразить.

— Твоя жалость к Виктору — это не спасение. Он просто ещё один труп, который однажды ляжет на твои плечи, — голос Маркуса прозвучал глухо и безжизненно, а мне стало совсем тошно. — Пойми, чем дольше ты будешь оттягивать единственный выстрел, тем больше их может понадобиться.

— Я всё понимаю… но не могу иначе, — всхлипнула я, подняв опухшие веки. — Не могу…

— Почему, Латея? Неужели он… — Маркус запнулся, но, подавшись вперёд, всё же спросил: — Что ты чувствуешь к нему? Почему так цепляешься за его жизнь?

— Он… вы моя семья… — прошептала я, заикаясь от всхлипов. — Я знаю, это странно и глупо… но другой у меня нет! Маркус, ради тебя я бы сделала то же самое… и, наверное, даже больше…

Он долго смотрел на меня, а потом медленно провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул:

— Ты совершаешь большую ошибку, и самое отвратительное — то, что я позволяю тебе её совершить.

Маркус был прав, каждое слово било в цель, и я не могла оправдаться. Беззвучно плача, мне оставалось только сидеть на холодном полу, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом. Я знала, что не отступлю, чего бы мне это ни стоило. Разум окончательно покинул меня, оставив только оголённые чувства.

Скрипнул стул, и раздались приглушённые шаги. Маркус подошёл и остановился рядом, но я даже не подняла головы. Он опустился на корточки совсем близко, и я вздрогнула, ощутив, как одна ладонь легла мне под колени, а вторая — на спину. Он поднял меня легко, словно ребёнка, и я, не успев опомниться, инстинктивно обхватила его за шею. Всхлипнув, я прижала мокрое от слёз лицо к его плечу, вдыхая знакомый успокаивающий запах. Сквозь порох, пыль и кровь пробивался терпкий лесной аромат. Он всегда был только его.

Как я вообще жила без него раньше…

Маркус направился к свободной спальне, и каждый его шаг отдавался во мне глухим эхом. Мои онемевшие пальцы сами сжали влажную ткань его футболки, и он прижал меня чуть крепче — почти незаметно, но я почувствовала.

В комнате было темно, и он опустил меня на кровать так осторожно, словно я была самой хрупкой вещью. Мои руки не хотели его отпускать, и я цеплялась за него, как за единственную опору в этом безумном мире, который рушился прямо подо мной.

— Тебе нужно поспать, — тихо произнёс он, медленно отстраняясь. — Ложись, я приду позже.

Маркус мягко, почти нежно, разжал мои пальцы и выпрямился. Не в силах в темноте разобрать выражение его лица, я тут же насторожилась.

Не проронив больше ни слова, он повернулся к двери, и паника захлестнула меня с новой силой.

— Куда ты? — прохрипела я, с силой схватив его за рукав.

— Хочу привести себя в порядок.

Он обернулся, и я только сейчас вспомнила о его ужасных ранах. Даже в сумраке на его лице можно было различить кровавые следы от побоев. Его голос прозвучал ровно, почти спокойно, и логически я понимала, что ему нужно их обработать, но от этого стало только хуже. В голову полезли тошнотворные мысли: позже он пойдёт к Виктору, и я не смогу его остановить.

— Пообещай мне! — выдохнула я, и голос дрогнул. — Пообещай, что не тронешь его. Если будет необходимо… я сделаю это сама.

Маркус замер, и тишина растянулась на несколько бесконечных секунд.

— Отдыхай, Латея, — еле слышно произнёс он, медленно потянув руку, и она нехотя выскользнула из моих пальцев.

Дверь тихо закрылась, и я осталась одна в кромешной темноте. Прижимая ладонь к губам и глядя в пустой дверной проём, я так и не поняла, стало ли это его обещанием или нет. Эта неизвестность оказалась ещё страшнее, чем просто отказ.

Последние силы окончательно покинули моё тело, и, сжавшись в комок, я повалилась поверх одеяла, даже не сумев залезть под него. За окном противно завывал ветер, и в такт ему в моём мозгу заворочалась назойливая мысль.

Один выстрел…

Если бы отец смог нажать на курок и убить своё творение, ничего бы этого не случилось: нургов, Кируда и этой проклятой войны. Маркус не потерял бы семью, а Виктор, вместо того чтобы грызть человеческие глотки, искренне улыбался, глядя на сестёр и брата… живых.

На этих тошнотворных размышлениях мой организм просто отключился, не спрашивая разрешения. Мне ничего не снилось, и я была благодарна за это.

Пробуждение оказалось тяжёлым. С трудом разлепив опухшие веки, я несколько минут просто лежала, разглядывая белый потолок. Мышцы ломило, словно меня избили, во рту пересохло, а глаза саднили от вчерашних слёз. События прошлой ночи нахлынули разом: пистолет, мой крик, признание Маркуса и его руки, бережно подхватившие меня с пола. Дверь, за которой скрылся Виктор, и обещание, которого мне так и не дали.

Резко сев на кровати, я настороженно прислушалась. В доме было тихо, и только мелкий монотонный дождь всё ещё барабанил по стеклу. Я неуверенно встала и на негнущихся ногах вышла в коридор. Едва переступив порог, я замерла, растерянно уставившись на дверь, ведущую в комнату Виктора. Испуганно вглядываясь в тёмную щель между косяком и створкой, я нервно подпрыгнула на месте, когда из дальнего угла кухни раздался знакомый холодный голос:

— Жива твоя зверушка. Никто её не трогал.

Маркус сидел за кухонным столом в тени, откинувшись на спинку грубого стула. Он сменил одежду и кое-как обработал раны на лице. Глубокая ссадина на скуле уже не кровоточила, а разбитая бровь запеклась тёмной коркой, но вид у него всё равно оставался помятым. Перед ним стояла кружка с давно остывшим кофе. Он не спал, и я знала это ещё до того, как встретилась с ним взглядом.

Не отводя глаз, я подошла ближе и тихо опустилась на соседний стул.

— Как ты? — спросила я, кивнув на его разбитое лицо. — Ты так и не лёг…

Взяв кружку и сделав глоток, Маркус поморщился не то от вкуса, не то от боли в разбитой губе. Отодвинув её подальше, он ехидно усмехнулся:

— Я что, так хреново выгляжу?

— Ну… так себе, если честно.

— Бывало и хуже, — хмыкнул он, скользнув по мне усталым взглядом. — Там завтрак принесли, поешь.

Живот сводило от жуткого голода, но ещё больше хотелось смыть с себя трёдневную грязь. Добравшись до крохотного душа, я застонала от блаженства, когда по коже, унося с собой пыль и вчерашние слёзы, заструилась горячая вода. Закрыв глаза, я просто позволяла ей течь по лицу, плечам и спине, пока не начали белеть пальцы.

Порывшись в своём рюкзаке, я достала привычные чёрные брюки и простую футболку. Покосившись на свою замызганную куртку, я брезгливо поморщилась. Мне совершенно не хотелось снова надевать эту драную вещь, а в таком виде разгуливать было холодно.

Подойдя к старому платяному шкафу, стоявшему в углу спальни, я с надеждой потянула скрипучую дверцу. Внутри висело несколько пустых плечиков, пара выцветших рубашек, а на верхней полке лежал аккуратно сложенный серый свитер. Его крупную вязку украшал узор из сплетённых тугих кос. Слегка потёртый, но мягкий и невероятно тёплый. Зарывшись в него лицом, я вдохнула запах сухих трав и едва уловимого выветрившегося парфюма. Чужая вещь, но сейчас это не имело для меня никакого значения.

Натянув свитер, я замерла перед небольшим зеркалом на стене. Из отражения на меня смотрела осунувшаяся миловидная девушка. Её серо-зелёные глаза обвели тёмные круги, и даже регенерация не успела восстановить припухшие веки. Влажные волосы, кое-как собранные в хвост, уже отросли ниже плеч и торчали в разные стороны. Я машинально провела по ним ладонью, пытаясь пригладить, но быстро сдалась. Какая разница. Там, за стенами этого дома, Мирту точно нет дела до моей причёски.

К тому моменту, когда я вернулась на кухню, Маркус так и сидел на своём месте, только кружка опустела. Каша уже давно остыла, но я заставила себя проглотить несколько ложек, запивая остывшим горьким кофе.

В дверь постучали ровно в тот момент, когда я отодвинула тарелку. Бэн вошёл, не дожидаясь, пока ему откроют. Стряхнув с плаща капли дождя, он окинул помещение цепким взглядом и нахмурился:

— А где этот ваш… бешеный?

— Решил остаться дома, — сухо ответил Маркус, на что Бэн понимающе хмыкнул, не став развивать тему.

— Ярос готов вас принять, — произнёс он, кивнув на улицу. — Машина у крыльца, поедем через центр, так быстрее. Нужно поторопиться, пока патруль выделил нам время.

Маркус с Бэном вышли, а я задержалась у запертой двери. Помедлив, подняла дрожащую руку и тихо постучала.

— Мы уходим. Там каша… холодная, но лучше, чем ничего…

Тишина в ответ неприятно скользнула холодом по позвоночнику, и я запаниковала.

— Виктор?

Когда я уже готова была выбить дверь, где-то издалека раздался глухой голос:

— Я не голоден, Латея.

Прижавшись лбом к прохладному дереву, я с облегчением выдохнула: живой.

— Я… скоро вернусь… — сбивчиво прошептала я, но больше мне никто не ответил.

Оказавшись на улице, я зябко натянула рукава, спрятав в них ладони. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым огромными давящими тучами, а мокрый асфальт блестел под колёсами припаркованного у обочины автомобиля. Я села сзади, ближе к окну, и, как только мы тронулись, сразу прилипла к запотевшему стеклу.

Машина ехала медленно, и Мирт разворачивался передо мной, как нереальная, страшная картинка. В нём я с трудом узнавала сектор, который видела всего несколько месяцев назад. Тогда он ослеплял и завораживал, но теперь душил.

Сначала потянулся рабочий район — тихий и совершенно безлюдный. Кругом ни души, и лишь ветер гонял по ухоженным газонам мокрые листовки с приказом о комендантском часе. Только один раз в переулке мелькнула чья-то тень, тут же растворившись в подворотне.

Центральный проспект я узнала не сразу. Раньше здесь всё было залито тёплым светом, гремела музыка и смеялись люди. Витрины ломились от товаров, а по тротуарам текли пёстрые толпы, и казалось, что праздник в этом месте не заканчивается никогда. Но неон погас, и всё стало мертвенно-серым. Вдоль заколоченных витрин редкие прохожие перебегали дорогу короткими перебежками, вжимая головы в плечи. Никто не останавливался и не разговаривал, спеша побыстрее скрыться в своих подъездах.

Но самыми мерзкими оказались экраны.

Огромные, во всю стену, они висели над перекрёстками и площадями — те самые, что раньше транслировали праздничные речи и рекламу. Сейчас с них смотрела отвратительная правда.

На одном из них сменилась очередная запись, и яркий прожектор осветил залитый кровью песок и стальную решётку. Арену я узнала сразу. На ней осталось только двое мужчин. Они сцепились в центре круга и рвали друг друга голыми руками. Один уже хромал, из его плеча торчал зазубренный осколок кости, а в знакомых шикарных креслах визжали и аплодировали очередные гости.

Не желая на это смотреть, я отвернулась, но взгляд опять наткнулся на очередной экран, и мои виски сдавило резким спазмом.

Тусклый свет подвала неровными пятнами освещал длинный ряд клеток. В них сидели заражённые маленькие дети — лет пять, семь, может десять. Их тела уже начали меняться: у кого-то искривились пальцы и вытянулись в суставах, у некоторых нижняя челюсть ушла вперёд, обнажив мелкие острые зубы. Серая, истончённая кожа обтягивала выступающие кости, а в белёсых глазах застыл голод пополам с ужасом. Они жались к прутьям и тихо скулили. И этот пронзительный звук пробирался сквозь гул мотора, заполняя жалобными стонами салон машины.

Мимо клеток прохаживались спокойные и сосредоточенные люди в белых халатах. Один остановился напротив облысевшей девочки, протянувшей к нему сквозь решётку дрожащую серую руку. Сделав пометку в планшете, он двинулся дальше, не обратив на неё никакого внимания.

Перед глазами встал Рич, лежащий в пыли арены, и к горлу подкатила тошнота.

— Останови… — прошептала я, не узнав собственный голос. — Пожалуйста…

— Нельзя, — ответил Бэн, сворачивая за угол. — Здесь запрещено останавливаться. Потерпите, скоро приедем.

Отвернувшись, я прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как по щекам текут злые слёзы. За окном проплывали зеркальные высотки, отражая грозовое небо, и оно сделало их такими же мрачно-серыми. Сейчас Мирт стал зеркалом прогнившей Системы, но её отражение оказалось уродливым.

Перед тем как закрыть глаза, я заметила на тротуаре маленького мальчика. Он стоял, задрав голову, испуганно тыча пальцем в один из экранов. Его губы шевелились, и он о чём-то изумлённо спрашивал мать. Но женщина, схватив его за руку, резко дёрнула на себя. Не став ничего объяснять, она потащила его прочь, а я зажмурилась, даже не желая знать, что он увидел на том экране.

Борясь с тошнотой, я почувствовала, как Маркус нежно и почти невесомо накрыл мою ладонь своей. Перевернув руку, я сжала его пальцы в ответ, и стало немного легче. Машина замедлила ход и резко остановилась. Открыв глаза, я изумлённо заморгала, не понимая, что мы здесь вообще делаем.

Мы оказались в том самом месте, где несколько месяцев назад гремел праздник, играл оркестр и пьяная толпа смеялась нам вслед. Теперь площадь перед зданием Верховного Совета пустовала. Только вооружённая охрана в чёрной безликой форме стояла вдоль мраморных ступеней, перекрывая вход.

— Какого чёрта ты нас сюда привёз? — прошипел Маркус, отчего даже мне сделалось жутко.

Бэн обернулся, его лицо осталось спокойным, но пальцы нервно сжались на руле, выдавая тревогу.

— Сегодня проходит собрание нового Совета. Ярос сказал, что вы должны на нём присутствовать.

В салоне стало тихо, и я перевела взгляд на Маркуса. Он был напряжён, а его челюсти сжались так, что желваки проступили под кожей.

— Но зачем нам на собрание? — пробормотала я с недоумением. — Разве на него пускают всех подряд?

— Нет, — Бэн растерянно покачал головой. — Я не знаю причины, мне просто приказано доставить вас сюда.

Маркус громко выругался и с силой толкнул дверь, потащив меня следом. Холод мрамора пробрался даже сквозь подошвы ботинок, заставив всё тело нервно сжаться от мерзкого предчувствия. Охрана расступилась, пропуская нас вперёд, и Маркус уверенно зашагал по ступеням. Золотое шестилучевое солнце над входом встретило нас блеском, как ни в чём не бывало. Мне до панических колик не хотелось заходить внутрь, но я продолжала машинально переставлять ноги.

Глава 6

За нашими спинами с грохотом захлопнулись тяжёлые двери, отрезая уличный свет и посторонние звуки. Внутри оказалось так тихо, что я услышала собственное сбившееся дыхание. У порога нас встретили двое молчаливых солдат. Они не представились. Один кивнул Маркусу, предлагая следовать за ним, и двинулся вперёд, а второй встал позади, замыкая нашу странную процессию.

Мы шли по широкому коридору, устланному красной дорожкой с золотым ромбовидным орнаментом. Без праздничной толпы, музыки и смеха белые мраморные стены выглядели холодными, почти враждебными.

Спустя минуту показался арочный проём, который я узнала сразу, — банкетный зал. В нём не так давно гремел шумный праздник, звенел хрусталь и пьяная Берта испепеляла меня взглядом. Теперь он был пуст. Столы исчезли, и лишь наши одинокие шаги гулко разносились под высоким потолком, как удары молота, беспощадно крошащего камни.

У следующего коридора сопровождающий остановился и сделал жест рукой — нам туда. Мы свернули, и через несколько шагов перед нами оказалась массивная двустворчатая дверь. Резное дерево, золотые ручки и символ Системы в центре — всё вокруг до сих пор дышало властью и старой, незыблемой силой.

— Зал Верховного Совета, — тихо произнёс конвоир и потянул створку на себя. — Прошу, вас уже ждут.

Дверь отворилась, и мы вошли в зал. Он оказался неожиданно небольшим, но красивым и до мурашек помпезным. Высокий сводчатый потолок покрывала тонкая роспись: золотые лучи расходились от красного ромба к стенам, переплетаясь с цветными нитями секторов.

Надо же. Даже зелёный не стёрли.

Мягкий свет лился сверху, заливая помещение тёплым сиянием, в центре которого стоял огромный овальный стол из красного дерева. Смотря на него, я вспомнила картинку из учебника истории: на ней в золотых мантиях сидело четырнадцать персон. По два представителя от каждого сектора, как когда-то задумывалось создателями Системы. Пятнадцатым, в красном расшитом одеянии, всегда восседал Верховный Правитель.

Сегодня почти все стулья пустовали. Лишь пятеро человек сидели на них вразброс, и их одинокие, небрежно одетые фигуры только подчёркивали зияющую пустоту Совета. Во главе стола стояло кресло, больше похожее на трон. Его высокая изогнутая спинка была обита золотым бархатом, а над головой возвышался резной красный ромб.

Я смотрела на него, а из груди рвался надрывный крик. Стиснув зубы, я зажала его глубоко внутри, чувствуя, как боль обжигает горло. Ради этого разукрашенного куска дерева Алекс похоронил себя настоящего и стал Арием Гри. Из-за него он манипулировал, играл жизнями и, не задумываясь, убивал тех, кто вставал у него на пути. Двадцать шесть лет каждый день я оплакивала его, а всё это время он сидел в нём, упиваясь властью.

Неужели оно того стоило?

Сейчас на его месте вальяжно развалился Ярос Шон.

Он больше не походил на того растерянного человека, который в бункере дрожащими руками переставлял видеоносители. Теперь его плечи были расправлены, подбородок вздёрнут, а костюм сидел так, словно его сшили специально для этого кресла. При виде нас под рыжими усами в лёгкой, едва заметной улыбке дрогнули тонкие губы.

— Рад, что вы решили нас посетить, — произнёс он, махнув рукой на простенькие стулья, стоящие вдоль стен. — Присаживайтесь. Совет скоро закончится, нам осталось обсудить всего лишь один вопрос.

Маркус до сих пор продолжал держать меня за руку, а я даже не пыталась освободиться. Он потащил меня в сторону, куда указал Ярос, и мы сели рядом с остальными изгоями. Здесь разместились ещё несколько человек, которым, как и нам, не не было места за столом.

Скользнув по незнакомым лицам напротив, я замерла, узнав одно. В дальнем углу, почти в тени, скрестив руки на груди, сидел Амос, и его безобразный шрам через всю щеку при этом освещении казался ещё глубже. Слегка наклонив голову, он кивнул, посмотрев на меня без малейшего удивления, явно зная, что мы придём. При виде старого знакомого Маркус недовольно фыркнул, отвернувшись, а улыбка на лице Амоса стала только шире.