Одержимый. Игра без правил
— Нормально.
— Ты всё время так говоришь.
Я не ответила.
Он вздохнул:
— Я знаю, что что-то не так. Но ты не говоришь.
— А ты? — вырвалось у меня. — Ты вообще в курсе, что происходит?
Он нахмурился:
— О чём?
Я не стала объяснять. Не стала говорить про фото. Про угрозы. Про страх, который не отпускает ни на секунду.
— Неважно, — сказала я. — Просто устала.
Он сжал мою руку:
— Я рядом.
Но его пальцы были холодные. А взгляд — далёкий. И я поняла: он не рядом. Он где-то в себе. А я — одна.
День 10.
Анонимные фото стали ближе. Я у окна своей квартиры. Снимок — из дома напротив. Подпись: «Я вижу тебя».
Я задёрнула шторы. Дрожала. Писала Саше:
«Мне страшно. Он рядом».
Он ответил сразу:
Саша М: «Я рядом. Давай встретимся. В реальности я смогу тебя защитить. Обещаю».
Я замерла. Встреча. Лицом к лицу. Без экрана. Без возможности убежать. Что я теряю? Ничего. Потому что я уже потеряла всё.
День 14.
Я не выходила из дома четыре дня. Заказывала еду. Проверяла замки. Ставила будильник на каждые два часа. Соцсети — закрыты. Телефон — на беззвучном. Мир — сузился до четырёх стен. Но страх не ушёл. Он жил со мной. Дышал в затылок. Шептал:
«Ты никуда не денешься».
Саша писал:
«Лик, я волнуюсь. Ты не отвечаешь. Давай встретимся. Я буду ждать тебя в кафе у озера в 16:00. Если не придёшь — я пойму. Но я буду там».
Я смотрела на сообщение. Пальцы повисли над экраном. Глаза читали снова и снова. Это шанс. Или ловушка? Но я уже не могла без его слов. Без его поддержки. Без ощущения, что я не одна. Я набрала:
«Я приду».
Отправила. Сразу. Будто прыгнула в пропасть. Телефон вибрировал. Ответ:
«Спасибо. Я буду ждать».
Я выдохнула. Глубоко. Длинно. Будто сбросила мешок камней с плеч.
Отложила телефон. Встала. Пошла в ванну. Включила воду. Пар поднимался. Туман окутывал зеркало. Мир за пределами кабинки исчезал. Тёплая вода стекала по плечам, смывая дрожь, усталость, боль последних дней. В этой тишине, в тепле, в одиночестве я наконец смогла отпустить контроль. Дыхание стало ровнее. Мысли — яснее.
И в какой-то момент я поняла:
Я не сойду с ума. Потому что я не одна. Даже если довериться — это не слабость. Это — шаг вперёд.
Αρτεϻμύ
Я сидел в машине возле её дома уже почти час, курил одну за другой и смотрел на её окна. Свет на кухне. Потом в спальне. Потом тишина.
Она жила своей жизнью. Без меня. Эта мысль бесила сильнее всего. Я не из тех, кто красиво отпускает. Не из тех, кто уходит с достоинством и желает счастья. К чёрту. Если мне больно — значит, больно будет всем.
Телефон лежал на соседнем сиденье. Открытый фейковый аккаунт. Левый номер. Новая страница. Пустая. Как чистый лист перед преступлением. Я долго смотрел на экран. Это было даже не импульсивно. Наоборот — слишком спокойно. Слишком хладнокровно. И именно это пугало больше всего. Потому что я понимал: я не просто хочу вернуть её. Я хочу, чтобы она зависела. Чтобы первое сообщение утром — мне. Последняя мысль ночью — обо мне. Чтобы страх заставлял её искать только мои слова. Чтобы в момент, когда мир начнёт рушиться, единственной опорой оказался я.
Не любовь. Контроль. Вот, что мне было нужно. Я знал, как работает доверие.
Сначала — внимание.
Потом — забота.
Потом — зависимость.
Люди всегда одинаковые. Особенно, когда им страшно.
Первое сообщение отправил не сразу. Сначала — фотографии. Я хотел, чтобы она почувствовала это медленно. Не ударом. Нет. Страх должен заползать под кожу постепенно. Фото у университета. Фото у кафе. Фото у дома. Ничего прямого. Только намёк.
Я рядом.
Когда пришёл первый блок — я даже усмехнулся.
Конечно, Кошка.
Конечно, ты будешь царапаться.
Но страх — штука терпеливая. Он не ломает дверь. Он просто стоит снаружи. День. Второй. Третий. И ты сама открываешь.
Я знал, когда это произойдёт. Когда она устанет быть сильной. Когда ночью станет слишком тихо. Когда каждый шорох начнёт звучать как шаги за спиной. Когда телефон станет пугать больше, чем молчание. Вот тогда появляется спаситель. Не герой. А тот, кто правильно выбрал момент.
«Саша».
Первое сообщение я перечитал трижды. Мягко. Тепло. Без давления.
«Лик, это я. Всё нормально?»
Отправить. И всё. Дальше оставалось только ждать. Когда загорелось: прочитано — я поймал себя на том, что улыбаюсь. Не потому что рад. Потому что капкан захлопнулся. Она ответила не сразу. Но ответила. И этого было достаточно. Дальше всё пошло именно так, как должно было. Она писала осторожно. Проверяла. Сомневалась. А потом — начала рассказывать. Сначала по мелочи. Потом больше. Потом почти всё. Страх делал её честной. А я слушал. Поддерживал. Успокаивал. Становился нужным. Иногда мне даже было смешно.
Она ненавидела меня в реальности. Спорила. Боролась. Смотрела так, будто готова вцепиться в горло. А потом ночью засыпала с мыслями о моих сообщениях. Обо мне. Просто под другим именем. И в этом было что-то почти болезненно прекрасное. Извращённое. Неправильное. Но прекрасное.
Денис, когда узнал, сказал только:
— Ты больной ублюдок.
Я тогда рассмеялся. Потому что впервые за долгое время услышал что-то честное.
— Возможно.
— Возможно?! Ты её ломаешь, ты вообще это понимаешь?
Я сделал глоток виски и спокойно пожал плечами.
— Нет. Я делаю так, чтобы она наконец перестала врать себе.
— Какая же ты, сука, мразь.
— Зато последовательная.
Он смотрел на меня так, будто впервые видел.
Может, так и было. А мне было всё равно. Потому что к тому моменту я уже понял главное: Лика придёт. Рано или поздно — придёт.Потому что человек всегда идёт туда, где ему обещают безопасность. Даже если именно там его ждёт катастрофа.
Когда она написала: «Я приду». Я сидел в полной тишине. Просто смотрел в экран. И чувствовал, как внутри разливается что-то тёмное, тяжёлое, почти сладкое. Не победа.
Нет.
Что-то хуже.
Удовольствие. От того, что я оказался прав. От того, что она всё-таки выбрала меня. Пусть не зная этого. Пусть через страх. Пусть через ложь. Но выбрала. Я медленно провёл пальцем по экрану и усмехнулся.
— Умница, Кошка.
Тихо. Почти ласково. Как будто это была не ловушка. Как будто я не собирался разрушить нас обоих.
Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Завтра она придёт. Завтра всё изменится. И самое страшное? Я уже не хотел останавливаться.
Квартира тонула в полумраке. На столе — пепельница, полная окурков, недопитый виски и телефон с открытой перепиской. Последнее сообщение от Лики всё ещё светилось на экране:
«Я приду».
Денис стоял у окна, сложив руки на груди, и уже минут пять молча смотрел на меня так, будто пытался понять, где именно я окончательно сломался.
— Нет, — наконец сказал он. — Даже не начинай.
Я медленно поднял взгляд от телефона.
— А я ещё ничего не сказал.
— Зато я тебя знаю. И выражение твоей рожи сейчас мне очень не нравится.
Я усмехнулся и сделал медленный глоток виски.
— Завтра ты пойдёшь на встречу.
Тишина. Плотная. Нехорошая. Денис даже не сразу ответил. Просто смотрел. Долго. С неверием. Потом коротко рассмеялся.
— Пошёл ты нахер.
— Нет, серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Ты совсем уже ебанулся?
Я поставил стакан на стол и спокойно откинулся на спинку дивана.
— Ты будешь «Сашей».
— Ты больной ублюдок.
— Это мы уже обсуждали, нет?
— Нет, Артемий, ты не понимаешь. Это уже не твои обычные загоны. Это пиздец. Клинический. Ты не ревнуешь — ты человека психологически на куски режешь.
— Не драматизируй.
— Не драматизировать?! — Денис резко шагнул ко мне. — Ты несколько недель преследуешь девчонку с левых аккаунтов, втираешься ей в доверие, пугаешь её, а теперь хочешь отправить меня на свидание вместо себя? Ты себя вообще слышишь?!
Я смотрел на него спокойно. Слишком спокойно. Это бесило его ещё сильнее.
— Да, слышу.
— И тебя это устраивает?!
— Более чем.
Он нервно провёл ладонью по лицу.
— Господи, да что с тобой не так?
Я чуть наклонил голову.
— С ней был он.
Денис замер. Я продолжил уже тише:
— Он трогал её. Обнимал. Целовал. Стоял рядом так, будто имеет право. И она позволяла. Смотрела на меня так, будто я лишний. Будто меня можно просто вычеркнуть.
Голос стал ниже. Опаснее.
— Так вот я не вычёркиваюсь, Денис. Я не исчезаю. Если кто-то думает, что может взять моё и спокойно жить дальше — я делаю так, чтобы он подавился этой мыслью.
— Она не вещь.
— Для тебя — может быть.
— Блядь, ты сейчас сам себя слышишь?!
Я резко встал. Так быстро, что он невольно отступил на шаг.
— А ты слышишь меня?! — голос сорвался на хрип. — Мне плевать на правильность. На мораль. На твоё ебаное «так нельзя». Он полез не туда. Она решила поиграть. Отлично! Теперь играем по моим правилам.
— За счёт неё?
— За счёт всех.
Мы смотрели друг на друга в упор. Денис тяжело дышал, будто сам только что вышел с ринга.
— Нет, — процедил он. — Я в этом участвовать не буду.
Я медленно кивнул. Подошёл ближе. Слишком близко. Голос стал почти спокойным. И от этого — страшнее.
— Будешь.
— Нет.
— Будешь, Денис.
— Да с хуя ли?!
Я усмехнулся. Холодно.
— С того, что когда тебя вытаскивали из той истории с наркотой, это был я.
Он застыл. Попал. Я видел это по глазам.
— Не надо, — тихо сказал он.
— Надо.
— Не впутывай это сюда!
— Почему? Очень даже к месту. Или напомнить, кто разговаривал с твоим отцом? Кто платил? Кто сделал так, чтобы ты не вылетел к чёрту из универа и не сел на пару лет за свою тупость?
— Заткнись.
— Нет, ты послушай. Потому что память у тебя, видимо, короткая. Пока ты бухал и жалел себя, я разгребал твоё дерьмо. Молча. Без аплодисментов.
Денис сжал челюсть так, что заходили желваки.
— Ты сейчас этим торгуешь?
— Я сейчас напоминаю тебе цену дружбы.
— Это не дружба. Это шантаж.
— Называй как хочешь. Завтра в четыре ты будешь в парке.
Он смотрел на меня с такой ненавистью, что, наверное, впервые реально хотел ударить. Но не ударил. Потому что мы оба знали — я прав в самом мерзком смысле этого слова. Он действительно был мне должен. И я этим пользовался. Грязно. Подло. Осознанно. Денис отвернулся первым. Глухо выдохнул.
— Ты конченый.
— Возможно.
— Нет. Не возможно. Точно.
Он направился к двери, потом остановился, не оборачиваясь.
— И знаешь, что самое мерзкое? Однажды она всё равно узнает. И тогда ты потеряешь её окончательно.
Я посмотрел на светящийся экран телефона. На короткое:
«Я приду».
И усмехнулся.
— Нет, Денис.
Тихо. Почти ласково.
— Вот тогда она наконец поймёт, что от меня не уходят.
Дверь хлопнула так, будто хотела снести стены. А я остался один. В полной тишине.
И, кажется, впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно спокойным.
Глава 18
Дεϰμϲ Βяӡεɞҵεɞ
Я стоял у окна своей квартиры и смотрел на ночной город, а в голове без конца крутился тот разговор, что случился час назад.
— Завтра в четыре ты будешь в парке.
Не просьба. Приговор.
Я смотрел тогда на Артемия и впервые поймал себя на мысли: а дружу ли я вообще с человеком? Или с чем-то гораздо хуже. Потому что нормальные люди не делают того, что он творил с Ликой. Не доводят девушку до панических атак, чтобы потом явиться в роли спасителя. Не заворачивают одержимость в красивое слово «любовь».
Это не любовь. Это ловушка. И меня от неё тошнило.
Лику я видел всего пару раз, но этого хватило. Яркая, упрямая — из тех, кто скорее сломает себе руку, чем позволит кому-то держать себя за горло. Именно поэтому Артемия так переклинило. Она не прогнулась. Не влюбилась по команде. Не стала удобной. А он таких не отпускал. Особенно если они задевали его гордость.
Я провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул. Я должен был отказаться. Должен был послать его к чёрту, предупредить Лику, вытащить себя из этой грязи, пока не поздно. Но жизнь редко работает через «должен». Она работает через «должен был раньше».
А раньше я уже сделал свой выбор. Позволил ему помочь, когда всё рушилось. Взял те деньги. Промолчал, когда стоило кричать. Остался рядом, хотя внутри всё кричало: беги. Такие вещи не проходят бесследно. Сначала цепь кажется украшением, а потом понимаешь — это ошейник.
Я мог сколько угодно злиться, но факт оставался фактом: я был обязан. И Артемий это прекрасно знал.
Телефон на столе завибрировал. Сообщение. От него.
«Не опаздывай».
Я горько усмехнулся. Как будто я бы смог. Сел на край дивана, уставился в экран. В голове крутилась одна мысль: «А что будет, когда Лика узнает?» Не «если». Когда. Потому что ложь не умирает тихо — она взрывается. И осколками накроет всех: Лику, Артемия, меня. Особенно меня. Быть свидетелем чужого безумия — одно. Стать его соучастником — совсем другое. А я уже им был. И от этого не отмыться.
Закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Лики — насторожённое, упрямое, живое. Она ещё не знала, что завтра пойдёт не на встречу, а в ловушку. И хуже всего было то, что эту дверь открою я сам.
— Чёрт!
Слово растворилось в тишине квартиры. Я встал, снова подошёл к окну, посмотрел вниз, на пустую улицу. Где-то там, в другой части города, Артемий наверняка был спокоен. Даже доволен. Как хищник, который точно знает: добыча придёт сама. Я ненавидел его за эту холодную уверенность, за ощущение абсолютной власти, за то, что рядом с ним люди становились либо жертвами, либо соучастниками. Третьего не было.
Достал сигарету, закурил прямо у окна. Дым царапал горло, и вдруг пришла простая, честная, страшная мысль: однажды мне придётся выбирать. Не между дружбой и правильным — нет. Между ним и тем, кем я ещё пытался оставаться. И впервые стало ясно: этот выбор уже совсем близко.
Стряхнул пепел и тихо, почти беззвучно сказал в пустоту:
— Прости меня, Лика.
Хотя и понимал: этого будет недостаточно.
Но самый настоящий холод пришёл не сегодня. Не после того разговора. Он пришёл после драки. Я впервые по-настоящему испугался Артемия не тогда, когда он срывался на ринге, не когда смотрел на Матвея так, будто готов был перегрызть ему горло при всех. А после. Когда всё закончилось. Когда мы говорили в больнице, уже после того, как Матвей ушёл. Вот это и было страшно — не злость, не ярость, а эта спокойная, больная улыбка человека, который получил именно то, за чем пришёл.
Я подошёл к нему тогда молча, смотрел сверху вниз и не узнавал.
— Ты совсем с головой не дружишь?
Он усмехнулся.
— Только сейчас заметил?
— Не паясничай, блядь! Ты мог закончить это ещё в начале.
— Мог.
— Тогда какого хера ты стоял и ловил лицом его удары?
Тишина. Короткая, тяжёлая. Потом он поднял голову и посмотрел так, что внутри у меня что-то неприятно сжалось.
— Потому что мне нужно было.
— Что нужно?
Он пожал плечами спокойно, почти равнодушно.
— Чтобы били.
Я тогда даже не нашёлся, что ответить. Просто смотрел. А он отвернулся, будто сказал что-то совершенно обычное.
— Иногда внутри шумит так, что хочется либо кого-то убить, либо чтобы тебя самого размазали об стену. В тот день второй вариант показался проще.
Вот тогда я понял: это уже не просто тяжёлый характер. Это что-то сломанное глубже. Что-то, что не лечится разговорами, алкоголем или драками. И хуже всего — ему это нравилось. Эта грань. Это состояние, когда ты почти падаешь в пропасть, но вместо страха чувствуешь облегчение. Он жил там, на краю, и тащил за собой всех, кто стоял рядом: Лику, Матвея, меня. Особенно меня.
Но настоящий холод пришёл позже. Не после драки — после досье. Я до сих пор помнил тот вечер слишком чётко: полумрак квартиры, ноутбук на столе, сигаретный дым. И лицо Артемия, когда он листал информацию о семье Матвея. Всё началось с бабушки — старой женщины, которая жила одна. Уже это было мерзко.
— Даже не думай, — сразу сказал я.
Он только хмыкнул.
— Расслабься. Я же не собираюсь её убивать.
— Охуенная формулировка.
— Я серьёзно.
А потом на экране появилось другое имя: Дарья Климова. Восемнадцать лет. Младшая сестра.
И всё изменилось. Я увидел это сразу — по его взгляду, по тому, как он вдруг замолчал, по этой медленной, страшной улыбке. Стало по-настоящему не по себе.
— Нет, — сказал я сразу.
Артемий не ответил. Просто смотрел в экран, будто уже что-то решал.
— Ты меня слышишь вообще?
Тишина.
— Артемий.
Наконец он откинулся на спинку дивана и тихо, почти задумчиво произнёс:
— Родители души в ней не чают.
У меня внутри всё оборвалось.
— Нет.
— Матвей тоже.
— Нет.
— Представляешь, как быстро он слетит с катушек, если что-то случится с его маленькой принцессой?
— Я сказал нет! — я резко встал, стул с грохотом отлетел назад. — Ты в своём уме?! Это ребёнок!
— Восемнадцать.
— Да мне плевать! Это его сестра!
— Именно.
— Ты слышишь себя?!
Он медленно поднял взгляд — спокойный, ледяной. От этого становилось ещё хуже.
— А он слышал себя, когда лез к Лике?
— Не смей это сравнивать!
— Почему?
— Потому что это не одно и то же!
Я уже почти орал.
— Одно дело — ваши разборки. Хоть поубивайте друг друга — мне плевать. Но лезть к девчонке, которая вообще ни при чём? Ты в своём уме?!
Артемий усмехнулся — коротко, холодно.
— А мне нравится, как ты всё ещё пытаешься найти во мне границы.
— Потому что они должны быть!
— Нет, Ден. Это у тебя они есть. У меня — только цель.
И вот тогда я понял страшную вещь: он уже не мстил. Не пытался вернуть Лику. Не боролся за справедливость. Он просто искал новую точку боли — куда надавить, кого сломать, чью жизнь пустить под откос, чтобы внутри стало хоть немного тише. Это была не любовь и даже не ненависть. Это была пустота, которая требовала жертв. А Даша просто оказалась удобной мишенью.
В тот вечер я впервые подумал: если я не остановлю его сейчас — однажды кто-то реально не вернётся домой.
И, наверное, самое страшное было в другом: я не знал, боюсь ли я его. Потому что человек, который так спокойно выбирает чужую боль, рано или поздно перестаёт замечать свою. А потом становится поздно.
Глава 19
Λμӄα
Я стояла перед зеркалом уже минут десять и всё ещё не могла заставить себя выйти из комнаты.
На кровати валялись вещи — чёрное платье, джинсы, свитер, рубашка. Будто от выбора одежды зависело, насколько сильно я облажаюсь сегодня. Это было смешно. И отвратительно.
Я смотрела на своё отражение и злилась. На себя. На свою слабость. На то, что вообще собираюсь туда идти. На то, что жду. Потому что это выглядело именно так — будто я собираюсь на чёртово свидание. С человеком, которого никогда не видела. С человеком, который появился в самый страшный момент. С человеком, которому я почему-то позволила стать слишком важным.
— Какая же ты дура, Лика — тихо выдохнула я, опираясь ладонями о туалетный столик.
Зеркало не спорило. Оно вообще в последнее время было самым честным собеседником.
Телефон на кровати снова завибрировал. Я вздрогнула. Сердце мгновенно ударилось о рёбра.
Саша. Конечно.
Я несколько секунд просто смотрела на экран, будто от этого сообщение могло исчезнуть само.
Саша М: «Ты придёшь?».
Всего два слова. А ощущение — будто меня взяли за горло. Я закрыла глаза.
Почему мне так страшно?
Почему мне так хочется туда пойти?
Почему эти две вещи существуют одновременно?
Это ненормально. Это всё ненормально. Но ещё ненормальнее было то, что за последние две недели именно его сообщения стали единственным местом, где мне становилось чуть легче дышать. Я ненавидела это. Ненавидела себя за это ещё сильнее. Пальцы сами потянулись к экрану.
Лика Д: «Да. Скоро выйду».
Отправить. Готово. Назад дороги будто больше не было. Я резко отбросила телефон на кровать, словно он мог обжечь.
— Блеск, — пробормотала себе под нос. — Просто великолепно. Ещё чуть-чуть — и начну выбирать свадебное платье.
Смешно не было.
Совсем.
Я натянула джинсы и тёмный свитер — максимально просто, максимально нейтрально, чтобы хотя бы самой себе не врать, что это что-то другое. Это не свидание. Это просто встреча. Просто разговор. Просто человек, который обещал помочь. Просто.
Ложь.
Я это знала. И всё равно собиралась.
Снизу послышался голос мамы и звон посуды. Потом — смех отца. Обычный вечер. Нормальный. Домашний. Безопасный. И именно это вдруг ударило сильнее всего. Потому что если я сейчас спущусь вниз и скажу:
Пап, мне страшно.
И он отменит весь этот мир. Он найдёт. Он решит. Он защитит. Я знала это. Всегда знала.
Но проблема была в том, что я не могла. Не могла сказать. Потому что тогда пришлось бы объяснять всё. Про сообщения. Про страх. Про фотографии. Про Артемия. Про то, как глубоко я в этом увязла. А главное — пришлось бы признать, что я не справилась сама.
Гордость — отвратительная вещь. Особенно когда она похожа на саморазрушение.
Я медленно спустилась вниз. Отец сидел на кухне с ноутбуком, что-то просматривал, мама ставила чайник. Самая обычная картина. Самая опасная. Потому что именно в такие моменты хочется всё разрушить признанием. Отец поднял на меня взгляд. И сразу нахмурился.
— Ты куда?
Вот и всё. Один вопрос. И внутри уже всё посыпалось.
— К Ане, — соврала я слишком быстро.
Папа смотрел внимательно. Слишком внимательно. Он всегда чувствовал.
Всегда.
— Вечером?
— Да.
Пауза. Мама обернулась.
— Лик, ты точно в порядке? Ты в последнее время сама не своя.
Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которой люди прикрывают внутренние катастрофы.
— Всё нормально, мам.
Ложь номер двести семьдесят три.
Отец медленно закрыл ноутбук. Вот это уже было плохо.
— Лика.
Тихо. Спокойно. Но именно так он говорил, когда видел больше, чем я хотела показать.
— Если тебя кто-то обидел.
Господи. Не надо. Только не сейчас. Потому что ещё секунда — и я действительно всё расскажу. Я резко перебила:
— Пап, правда, всё хорошо.
Он встал. Подошёл ближе. Положил ладонь мне на плечо. Тёплую. Надёжную. Настоящую.
— Ты же знаешь, что можешь сказать мне всё?
Вот. Вот он — тот самый момент. Точка невозврата.
Скажи.
Сейчас.
Просто скажи.
Но вместо этого я только кивнула. Потому что трусость иногда выглядит как сила.
— Знаю.
И снова соврала.
Отец долго смотрел на меня. Будто понимал. Будто уже знал, что я всё равно пойду туда, куда не должна. Но не остановил.
Только тихо сказал:
— Возвращайся не поздно.
Я сглотнула.
— Хорошо.
Мама поцеловала меня в щёку.
— Напиши, как дойдёшь.
— Угу.
И вот тогда стало совсем тяжело. Потому что любовь — это иногда худшее чувство. Она делает тебя виноватой ещё до того, как ты совершила ошибку.
Я вышла из дома. Холодный воздух ударил в лицо. Небо затянуло серыми тучами. Город жил своей жизнью — машины, люди, свет окон, чьи-то разговоры. А у меня было ощущение, будто я иду не в парк. А на собственную казнь.
Телефон в кармане казался тяжелее кирпича. Шаги — слишком громкими. Сердце — слишком живым. Я шла и думала только об одном:
Если это ошибка, пусть она станет последней. Потому что сил на новые у меня уже не осталось.
Дорога до парка заняла, наверное, минут пятнадцать. И каждую из них мне хотелось развернуться.
Серьёзно.
Просто остановиться посреди улицы, послать всё к чёрту и вернуться домой. Под плед. Под защиту стен. Под папино «я разберусь». Под мамин чай с мёдом, будто от этого можно вылечить всё, включая чужую одержимость. Но я продолжала идти. Потому что страх тоже бывает разным. Есть тот, от которого бежишь. А есть тот, который загоняет тебя прямо в пасть зверю, потому что неизвестность страшнее. Сегодня был именно такой.