Кибергерилья. Цифровое подполье против Пентагона

С ростом роли компьютеров и учитывая, что наши политические противники – одни из самых технологически оснащённых людей в мире, было бы глупо игнорировать компьютер. Напротив, необходимо обратить на него внимание, понять его и превратить в инструмент сопротивления. Для тех, кто сопротивляется компьютерам, стоит задуматься об использовании компьютеров для сопротивления.

Хактивизм имеет свои корни в бурных потоках хакерской культуры. Уже более полувека технари – как внутри, так и вне официальных институтов – экспериментируют с компьютерными технологиями, стремясь к моментам мастерства, простоты и дерзости. Через два поколения хакерства – от корпоративного присвоения идей до подпольной одержимости взломами – хактивизм, наряду с движением открытого исходного кода, сформировал хактивистское сообщество, которому посвящено данное исследование.

Однако прежде чем рассматривать конкретные формы прямых действий, необходимо очертить два контекста. Первый – это общесоциальный и культурный фон новой информационной или сетевой эпохи. Второй – это история массовых протестов и прямых действий, неожиданно переплетенная с хакерством в феномене хактивизма. После описания этих предпосылок исследование сосредоточится на двух основных типах прямых действий хактивистов: массовых акциях и цифровых акциях точечного воздействия. Завершат анализ размышления о социальном и теоретическом значении хактивизма.

Почти полная зависимость современных государств и глобального капитализма от сложных коммуникационных сетей создала условия для появления новой политической повестки, добавленной к существовавшим в хакерской культуре антисистемным, но антиавторитарным тенденциям. Стремительный рост числа таких сетей одновременно усилил процессы глобальной коммерциализации и повысил их уязвимость перед силами несогласия. Хактивизм вырос из хакерства как угроза коммерциализации и государственному контролю над информацией.

Последствия успешного супервируса трудно даже представить. По словам одного эксперта по компьютерной безопасности из Лондона, «это было бы так, словно эффект “ошибки 2000 года” действительно осуществился». Источники, близкие к британским спецслужбам, утверждали, что некоторые террористические организации рассматривали возможность атак на системы управления воздушным движением с помощью вирусов или взломов. Прогнозировалось, что подобные действия могут быть приурочены к акциям протеста против международных финансовых институтов, чтобы усложнить расследование. Некоторые группы, связанные с анархистскими движениями, включали в свои ряды хакеров.

Конец XX века стал моментом осознания того, что природа общества изменилась. Возникли новые социальные и культурные формы, которые описывались как информационные, постиндустриальные, постмодернистские, мобильные или сетевые. Вместо споров о том, является ли это чем-то принципиально новым, внимание сосредоточилось на анализе этих форм. Именно в этих новых реалиях и возник хактивизм – политика, основанная на информации и существующая в информационную эпоху.

Следует подчеркнуть, что это не экономическая «база», которая объясняет хактивизм, а комплекс социальных, культурных, политических и экономических тенденций, в которых он укоренён и которые, в свою очередь, он формирует.

Как и все новые формы, информационное общество не уничтожает полностью старые модели. Так же как феодальные структуры сохранялись внутри индустриального капитализма, изменяясь, но продолжая существовать, так и в информационную эпоху старое и новое сосуществуют. Стремление к прибыли через эксплуатацию труда, характерное для индустриального общества, остаётся и в обществе информационном – в старых формах (например, на судоразборочных заводах Индии) и в новых (например, в гигантских кол-центрах, где работники из развивающихся стран обслуживают потребителей из развитых).

Чтобы понять это сочетание преемственности и перемен, можно рассматривать XXI век через метафору «вирусного времени». Эта метафора помогает сосредоточиться на особенностях информационного общества, связанных с хактивизмом. Современные коммуникационные системы создают условия, в которых информация распространяется подобно вирусу, образуя «тёмные зоны» – места, где институциональный контроль становится всё труднее. Именно в этих «зонах» и возникает хактивизм.

Массовая культура, средства массовой информации и государственные структуры часто воспринимают эти явления с тревогой, преувеличивая угрозу и стигматизируя хакеров, что продолжает влиять на общественное восприятие хактивизма. Однако метафора вирусного времени также позволяет описать саму капиталистическую систему – её экспансию, адаптивность и уязвимость – и таким образом связать хакерство и хактивизм с более широким контекстом общества XXI века.

Восприятие технологической уязвимости существует в более широком общественном климате неуверенности, подпитываемом постоянным присутствием в новостях различных вирусных инфекций – от СПИДа и Эболы до трудноуловимых прионов в мясе, заражённом коровьим бешенством. Это создает культурно восприимчивую среду для тревог, сопровождавших появление компьютерных супервирусов, что хорошо отражают газетные заголовки:

«Вирус Love Bug вызвал мировой хаос», The Guardian, 5 мая 2000 года;

«Новые вирусы “Love Bug” грозят новым бедствием», The Independent, 6 мая 2000 года;

«Супервирус угрожает ИТ-катастрофой», The Observer, 7 мая 2000 года;

«Остерегайтесь скрытных “сыновей Love Bug”», The Independent, 21 мая 2000 года.

Ранее хакеры, а теперь всё чаще и хактивисты, становились удобными козлами отпущения для этого чувства уязвимости, а также объектом страхов перед «неизвестным» и «чужим», которые некогда процветали во времена холодной войны, а теперь переродились в терминах «информационной войны». Парадоксальным образом, несмотря на абстрактную природу киберпространства, восприятие так называемой «техноуязвимости» часто выражается через метафоры, связанные с телесностью.

Форма и содержание самых сенсационных публикаций – например, знаменитой статьи Time под названием «Вторжение похитителей данных» – наглядно демонстрируют преемственность между современными медийными страхами и давними фобиями перед «вторжением в тело» – личное или национальное. Эти страхи характерны для параноидального стиля американской политической культуры и риторики Пентагона времён холодной войны. В этих дискурсах всё пронизано идеей угроз телесной и технологической «иммунной системе»; каждое событие трактуется как манёвр в микробиологической войне, где метафоры черпаются и из генетики, и из кибернетики.

Подобные чувства уязвимости охватывают весь политический спектр, о чём свидетельствуют и левые критики «микрокибернетического потребительства». В одной из таких публикаций говорилось:

«Вызывает тревогу перспектива, что сопротивление микрокибернетической диктатуре потребления окажется возможным лишь в подполье – в руках фанатиков, готовых уничтожать, не вступая в диалог. А технологии этого типа особенно уязвимы для подобного рода оппозиции: как известно, хакеров ловят только тогда, когда они становятся слишком дерзкими, и вполне возможно, что уже сейчас где-то глубоко в системе действует группа компьютерных нигилистов, закладывающих свои вирусы, черви и бомбы».

Обычный уровень медийного ажиотажа, сопровождающий любое значимое событие, в случае хакерства и хактивизма усиливается тем, что эти явления связаны с трудно понятной для широкой публики областью вычислительной техники. Дополнительный эффект создают анонимность и нематериальный характер компьютерных действий. Всё это образует взрывоопасную смесь для тех, кто хочет сенсаций, а ранние хакерские сообщества лишь подливали масла в огонь, выбирая вызывающие названия вроде Legion of Doom («Легион обречённых»), Bad Ass Mother Fuckers и Toxic Shock.