Пусть все горит
– Иди ставь чайник, на улице ветрюга страшный.
Я ставлю чайник на плиту.
– Ладно, давай делать дело, – Ленн достает фотографию моих родителей из кармана комбинезона. Кончики его пальцев кровоточат. – Открывай духовку.
Я открываю дверцу, за которой виднеются тлеющие угли.
Он держит фотографию, которой для меня уже не существует. Я смирилась. Он облизывает губы.
– И штоб эт было в последний раз, Джейн!
Меня зовут не Джейн.
– Еще раз такое выкинешь, и ничего не останется, чтобы сжечь!
Я смотрю на угли.
Он кладет фотографию внутрь, но не успевает ее отпустить, как края скручиваются, искажаясь от жара. Я вижу белую вспышку, скучное тление горящей ивы и затем… их больше нет. Они превратились в жар, который согреет его кровоточащие руки и нагреет воду для его бледного чая с сахаром. Их больше нет.
Я ничего не чувствую.
Наливаю кипяток в две кружки, пока Ленн открывает шкафчик с телевизором в углу комнаты. Я говорю «шкафчик», хотя это полноценная дверь, прикрученная к стенам в углу по диагонали. Дверь открывается со скрипом.
Он надежно запирает ключ от телевизора в коробке с ключами и садится в кресло, держа пульт в руках. Он хочет посмотреть свой телевизор.
Он говорит: «Спасибо, курочка», пока я ставлю рядом с ним бесплатную кружку с логотипом какой-то компании, занимающейся пестицидами.
– «Матч дня», – произносит он. – Вроде твоя любимая програма!
Я оглядываюсь на таблетки: таблетки для лошадей, таблетки для коров, какие-то таблетки, в общем. Таблетки стоят в банке на шкафу. Транквилизаторы, не прошедшие клинические испытания на людях и не предназначенные для людей. Какие-то таблетки для свиней и рогатого скота.
– Ленн, можно мне, пожалуйста, вторую половинку?
Он мельком смотрит на мою лодыжку, превратившуюся в ком костей и сухожилий, в ком боли, на синяки, на кровь, которая стекает к основанию стопы под растерзанной кожей, на саму стопу, повернутую под прямым углом. На мою изувеченную стопу.
– Открой духовку, штоб тепло было, а то в комнате дубак!
Он встает и тянется за стеклянной банкой, отворачивает крышку, я вижу, как напрягаются мускулы на его безволосом предплечье, а затем протягивает мне вторую половинку лошадиной таблетки. Я беру ее и открываю дверцу плиты так, чтобы каким-то непонятным образом комната, вот эта самая комната, его комната, превратилась в его и только его глазах в уютную гостиную.
– Что надо сказать?
– Спасибо, Ленн.
Он садится обратно в кресло, а я устраиваюсь так, как ему нравится: на полу, рядом с его коленями. В его ногах. Он смотрит программу с субтитрами (когда-то он так решил сделать мне подарок, чтобы я подтянула английский) и гладит меня по голове.
– А что, неплох же! Неплох живем! – Ленн потягивает свой бледный чай, а пламя из духовки освещает половину его лица. – В тепле, под крышей, с полными брюхами, вместе живем. Неплох же, а!
Я сижу с пульсирующей болью в лодыжке и чувствую, как его грубые, огромные пальцы зарываются в мои волосы, гладят по голове. Затем я проглатываю половину таблетки.
Глава 3
Я просыпаюсь, но не так, как просыпаетесь вы.
Есть ощущение, будто я больше не сплю, но я отдалилась от этого чувства, я далеко. И потом меня накрывает боль.
Боль не подкрадывается, как можно ожидать. Она разгоняется с глубокого транквилизаторного сна, считай, комы для чайников, до той степени, что хочется орать. Я опускаю глаза. Я в маленькой спальне его дома, под одеялом его матери, и моя лодыжка распухла вдвое больше своего обычного размера. Пальцы на ногах почернели от крови. Я лежу на спине, и левая стопа смотрит вверх как обычная стопа обычного человека, а вот правая… Правая стопа смотрит в сторону, непонятно как прикрепленная к ноге масса переломанных костей, склеенных заноз, скомканная в огромный шар лодыжки. Кошмар, а не сустав.
Мне нужна еще одна половинка таблетки.
Надо сильнее заглушить боль. Отдалиться, закрыться туманом.
Настенные часы показывают половину двенадцатого. Слышу сквозь расшатанные оконные рамы, как работает его трактор, и чувствую сухость, которой веет с его полей.
Делаю глоток воды и пытаюсь встать. Лодыжка напоминает своим цветом и консистенцией какой-то давно забытый мягкий фрукт. После вчерашней неудавшейся прогулки лодыжка ощущается еще более разбитой, чем обычно. Мне кажется, она развалится на части, стоит мне перенести на нее хоть грамм своего веса.
Я иду вприпрыжку, но от этого становится только хуже. Правая нога болтается и от этого начинает болеть сильнее, так что я сажусь обратно на кровать; капли пота стекают по лбу и шее, на моем лице застывает гримаса боли.
Трактор работает где-то рядом, может быть, на поле в 10 акров[3] к востоку от дома, может, на поле с озимой пшеницей на границе с дамбой.
Выпрямляюсь и тащу себя вниз по лестнице: шаг за шагом, приступ агонии за приступом. Кусочки костей внутри лодыжки трутся друг о друга, и когда я спускаюсь, то слышу глухой хруст.
На улице дымка; небо заволочено тучами.
Я стою у входной двери, влажный ветер облегчает мою боль, а взгляд прикован к его трактору, на котором он вспахивает поля. Внутри кабины виднеется силуэт его головы, и я все еще могу разглядеть свои вчерашние следы в грязи: каждый след – это победа и поражение.
Ленн останавливает трактор и выходит из кабины. Чем ближе он подходит ко мне, тем больше растет его силуэт.
– И сколько, по-твоему, щас времени?
– Дай таблетку, – прошу я, скрипя зубами.
Он подходит ближе, а затем направляется на кухню. Дает мне половину таблетки, которую я тут же проглатываю.
– Совсем из графика выбьешься, давай-ка принимайся за дело!
– Хорошо.
Ленн варит кофе себе и мне. Себе он наливает кофе в свою кружку с логотипом пестицидной компании, а мне дает кружку с цветами, из которой пила его мать. Сухой нескафе и два кубика сахара. Цветы на фарфоре выцвели и стали едва различимыми. Я своими руками драила эти кружки. И Джейн, его мать, драила их. И Джейн, его первая жена, тоже драила их.
Таблетка начинает действовать. Скоро я попрошу его давать мне по две трети. Ленн может разломить их, дать мне большую часть, делая так три дня подряд, а на четвертый дать остатки. Так будет удобнее для него и лучше для меня. Тогда я справлюсь. Я буду продолжать жить ради Ким Ли.
Кладу обломки ивовых веток в печь и разжигаю огонь.
Вода на плите закипает.
Пол в ванной холодный, как лужа в феврале. Он мягкий, в этом-то и дело. Пол не просто холодный или мокрый, он мягкий, словно губка, как будто Ленн положил линолеум прямо на грязь. И запах… Пахнет каким-то разложением. Гнилью. Земля, на которой стоит эта ванная комната, плохая, и кругом такой резкий запах, что меня начинает тошнить.
Я расчесываю волосы, а он стоит у меня за спиной и смотрит. Ленн остановился у нижней ступени лестницы, и по правилам я не должна закрывать двери внутри дома. Он смотрит, как я расчесываю волосы, впиваясь взглядом мне в спину. Сегодня он велит набрать ему ванну. Поэтому-то я и пыталась сбежать вчера, в последний день месячных – это был последний шанс избежать повторения кошмара. Я собиралась расплатиться пятифунтовой купюрой, той самой купюрой, которую спрятала в обогревателе в маленькой спальне, за телефонный звонок. За звонок любому человеку, кому угодно. Я взяла эти деньги почти год назад. Не знаю, кому я могу позвонить. Кому-нибудь в Манчестере? Кому-то, кто нашел бы мою сестру и сказал ей: «Прячься!», «Беги». Потому что, если б я тогда сбежала, Ленн позвонил бы своему дружку Фрэнку Трассоку. Ее бы отправили прямиком назад, и все те годы, что она горбатилась, вся ее работа и жертвы, на которые она шла, чтобы расплатиться с людьми, которые привезли нас сюда, которые обманули нас, – все это было бы впустую.
Ленн уходит, закрывает входную дверь и уезжает.
Я готовлю тосты из его СуперБелого хлеба. На упаковке не написано «СуперБелый», но так уж он его называет, поэтому и я так его называю. СуперБелый. На вкус как стекловата, но я уже привыкла. Привыкла. Черт, он мне даже немного нравится.
Лодыжка немеет, и вместе с ней немеет моя голова. Поэтому воспоминания хаотичны, как мозаика, разбросанная по столу. Я могу найти кусочки этого, вспомнить часть того, но в общем и целом это полный бардак. Как я сюда попала, кто я, что он со мной сделал. Я помню его правила. Тут вопросов нет, я помню его правила и расписание приемов пищи, что он ест каждый день недели и как любит, чтобы ему готовили картошку, окорок и яйца. А вот о себе я иногда забываю. О том, кто я на самом деле. О прошлой себе. Но у меня по-прежнему есть книга, ID-карточка и мои письма.
Загружаю вещи в старую стиральную машину. Это тоже вещи его матери. В первые недели я умоляла Ленна купить мне тампоны или гигиенические прокладки, когда он каждую неделю ездил в магазин за едой в соседнюю деревню. Но Ленн всегда отрезал: «Мать никогда не пользовалась этими новшествами, и тебе нечего!» Это было оскорбление, настолько глубокое личное унижение, что мне поплохело. Поэтому приходится пользоваться полотенцами его матери. Проеденными насквозь молью полотенцами, которыми она пользовалась сама и которые надевала на него в качестве подгузников. Она их носила, он их носил, и теперь их ношу я. Сейчас я уже привыкла. Такова стоимость пяти или шести тихих ночей в месяц, которые я могу провести в маленькой спальне наедине со своими мыслями и прекрасными воспоминаниями.
Было время, когда я не знала забот. Когда девчонкой играла в салки с соседским мальчишкой, когда подростком учила историю, влюбляясь в парней, когда я была юной девушкой, полной грез о прекрасном будущем.
Камера в гостиной следит, как я вытаскиваю старые вещи из стиральной машинки и выношу их на улицу. Моя сумка, сумка его матери развевается на мокром болотном ветру, пока я иду к веревке, натянутой между домом и сараем. Развешиваю одежду на деревянные прищепки его матери, закрепляя каждую на пластиковой веревке. Я внимательно смотрю на горизонт. Если вы когда-нибудь видели фото, сделанные на границе космоса, то понимаете, что я высматриваю. Этот плавный изгиб, настоящий или выдуманный. Чувство, словно смотришь на край мира. В этом направлении видны четыре шпиля, и два из них загорожены его сараем. Шпили, церкви, старые деревья, мое спасение. Места, куда я бежала до того, как повредила ногу, до того, как случилось это все, в самом начале. Я никогда не могла убежать дальше его полей. Полей, принадлежавших только ему. Отсюда они кажутся безграничными, одно за другим, необъятные и однообразные, с кустами, чьей высоты хватает, чтобы загородить собой все, что находится за ними.
Я слышу хлопанье крыльев дрозда, который летит в сторону моря.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Скегнесс – приморский город, расположенный в округе Ист-Линдси графства Линкольншир, Англия. Город находится на Линкольнширском побережье Северного моря, недалеко от Линкольна и Бостона.
2
Джордж и Ленни – главные герои повести Джона Стейнбека «О мышах и людях».
3
10 акров – примерно 405 соток.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: