Рабыня

На его месте стоял Чоксо. Спокойный, собранный, с холодным взглядом, в котором не было ни страха, ни сомнений.

Стража, привлечённая шумом, обернулась. Но, увидев, что вакхалиец не собирается продолжать, расслабилась и вернулась к разговору.

Мужчина, получивший отпор, с кряхтением поднялся. Пошатываясь, он поспешил затеряться среди толпы рабов.

— Спасибо, Чоксо, — в очередной раз прошептала Анна, и голос её потонул в глухом шуме барака.

Да, такие сцены повторялись не впервые. То один, то другой из измученных, озлобленных рабов бросал на неё жадный, оценивающий взгляд. Кто‑то пытался заговорить, кто‑то — подойти ближе. Но всякий раз на их пути возникала молчаливая, неколебимая фигура вакхалийца.

Анна благодарила. Всегда.

А он — никогда не отвечал.

Вот и сейчас Чоксо лишь хмуро смотрел на неё — ни тени улыбки, ни проблеска тепла в тяжёлом взгляде. Его лицо, изрезанное шрамами, казалось высеченным из серого камня: ни дрожи мускула, ни намёка на мысль, таящуюся за этой бронёй молчания.

Анна привычно отвела глаза. Сколько раз уже она ловила себя на желании прорвать эту стену — услышать хоть слово, увидеть хоть отблеск живого чувства! Но вакхалиец оставался недвижен, как изваяние, и она сдавалась, отступала в мир собственных раздумий.

Прислонившись спиной к шершавой деревянной стене, Анна закрыла глаза. В темноте за веками закружились образы — рваные, хаотичные, как листья в осеннем вихре: смеющийся Войтан в детстве, с веткой цветущего миндаля в руках; отцовский замок, где каждый угол хранил эхо их игр; тот миг, когда друг отчего-то печальный выехал за ворота дворца…

«Прибыл ли он уже в столицу? — думала Анна, сжимая пальцы в кулак. — Привёл ли войско отца? Знает ли, что я здесь — в этой клетке, среди чужих лиц и чужих законов?»

Она пыталась представить его: вот он входит в тронный зал, твёрдо смотрит в глаза Аджерхана, требует ответа. Но следом всплывала иная картина — Войтан, окружённый придворными предателями, слушает равнодушные речи о «политических реалиях», о «неизбежных жертвах».

«А если знает? — сердце сжалось. — Если знает — и молчит?»

Эта мысль жгла, как раскалённый уголь. Анна резко выдохнула, отгоняя видение. Нет, не может быть. Войтан — не из тех, кто отворачивается. Он сражался за неё ещё мальчишкой, когда деревенские ребята дразнили «принцессу-затворницу». Он клялся на рассвете у старого дуба: «Я всегда найду тебя, Три. Даже если мир рухнет».

Но здесь, в полумраке барака, клятвы звучали как детские сказки.

Чоксо по‑прежнему молчал. Где‑то за стенами барака раздавались грубые окрики. Анна приоткрыла глаза — перед ней всё та же серая стена, тот же запах пота и сырости. И только шрам на щеке вакхалийца, будто трещина в камне, напоминал: мир не бесчувственен. Он ранит. Он лечит. Он ждёт, когда ты решишься сделать шаг.

«Войтан, — мысленно позвала она, вглядываясь в сумрак. — Найди меня. Пока я ещё умею верить».

— Зачем? — вдруг прозвучало рядом.

Анна вздрогнула.

Это было первое слово, произнесённое Чоксо с тех пор, как он очнулся после ранения. Ей даже показалось, что она ослышалась.

Она повернула голову — и встретилась с его взглядом. В нём не было привычной отстранённости. Только вопрос. Настойчивый, прямой.

— Зачем что? — переспросила она, сама не зная, почему голос дрогнул.

— Зачем белый женщин спасать Чоксо? — Он говорил на ломанном иррильском, но смысл был ясен. Каждое слово — как удар молота.

На губах Анны проступила кривая усмешка. Она отвела взгляд, уставившись в пустоту между досками пола.

Ответить было нечего.

Зачем она спасла его?

Потому что не могла поступить иначе?

Потому что в тот миг, когда она склонилась над его окровавленным телом, в ней что‑то сломалось — и что‑то новое родилось?

Или просто потому, что в мире, где всё превратилось в пепел, хоть кто‑то должен был остаться человеком?

Она промолчала.

Но Чоксо, казалось, прочёл всё в её молчании.

Он медленно опустился рядом, прислонился к стене. Их плечи почти соприкасались, но между ними по‑прежнему лежала пропасть — из языков, обычаев, судеб.

— Теперь Чоксо должник белый женщин. За жизнь платить жизнь, — произнёс он спустя долгое молчание. Голос звучал ровно, без пафоса. Просто факт. Как восход солнца или падение листа.

Анна тихо вздохнула.

— Мне не нужна твоя жизнь, Чоксо, — сказала она честно.

Вакхалиец не ответил.

Запястье Анны пронзило жгучей вспышкой боли. Она невольно сморщилась, стиснув зубы, но уже через миг неприятные ощущения растаяли, оставив лишь призрачное жжение.

Подняв глаза, она замерла: лицо Чоксо исказилось — в нём смешались боль и изумление. Резким, почти судорожным движением он рванул ворот рубашки, обнажая плечо.

На тёмной коже проступал знак — точь‑в‑точь такой же, какой сейчас пылал на её предплечье.

Анна едва успела позабыть о нём. После произнесённой клятвы узор ещё некоторое время отчётливо выделялся на коже, а затем поблёк, став едва различимым. Теперь же он вновь ожил — яркий, словно выжженный огнём.

И что страшнее — теперь такой же знак украшал тело Чоксо.

Что это могло значить?

Мысль пронзила её, как молния: неужели его слова прозвучали как клятва? Неужели теперь они связаны — незримой, но нерушимой нитью?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.