И она ушла. Так же величаво, как и пришла, оставив после себя тяжёлый шлейф сладкого запаха, холодный блеск серебра на столе и разбитую вдребезги память.

Любава стояла, не в силах пошевелиться, глядя на черепки. В горле встал ком. Это был знак. Пришла чужая воля - и расколола самое дорогое, что оставалось от прежнего счастья. Теперь даже память о матери лежала в осколках, которые уже не склеить.

Взгляд отца скользнул с побелевшего лица дочери на осколки на полу. Что-то дрогнуло в его лице - не гнев, а глубокая, немыслимая боль. Он молча опустился на корточки и стал медленно, с какой-то тщетной бережностью, собирать крупные черепки в горсть. Его большие, грубые руки дрожали. Он не смотрел на Любаву.

Аккуратно собрав осколки, он встал, протёр свободной рукой иссеченное морщинами лицо и, не проронив ни слова, вышел в сени. Через мгновение со двора донёсся знакомый, методичный стук: топор рассекал полено за поленом. Но сейчас это был не труд, это было молчаливое отчаяние, выливавшееся в ровный, дробящий душу ритм.

Любава стояла одна посреди опустевшей, внезапно показавшейся огромной горницы. Её взгляд скользил от сверкающей на столе заколки к горстке глины на полу. Одна вещь обозначала будущее, другая - прошлое. По одну сторону была её прежняя жизнь, простая и свободная. По другую - пугающая тьма, выплата отцовских долгов, новый дом и неволя. В обмен на саму себя.

Она не прикоснулась ни к серебру, ни к глине. Развернулась и вышла на улицу. Не оглядываясь, прошла мимо отца, прочь от дома, вниз по склону, к реке. Туда, где три ночи назад пустила свой венок. Туда, где из тени ракиты на неё смотрели глаза, высеченные, казалось, из того же холодного серебра.

Ветер встретил её у воды, на обрывистом берегу. Но он больше не ласкал её волосы. Он дул ровно и безучастно. Будто и вправду был пришельцем с того, чужого берега, что лежал во тьме за речной гладью. Пришельцем, который знал, что выбор между серебром и глиной уже давно сделан кем-то другим, а её удел - лишь подчиниться этому выбору.

Глава 4. «Круги на воде»

Река текла тёмной, тяжёлой лентой, унося вдаль последние отсветы заката. Сумерки спускались на землю неспешно, как густая пелена. Они впитывали в себя последнее тепло дня, крали у мира краски, оставляя лишь приглушённые тона: свинцовую гладь реки, тёмно-зелёный бархат леса на том берегу, пепельно-серое небо, где одна за другой зажигались холодные, мерцающие звёзды. Воздух стал влажным и тяжёлым, пропитанным запахом сырой земли и увядающей осоки.

Любава стояла на том самом месте, где несколько дней назад пускала венок. Вода текла перед ней тёмной, безразличной лентой, унося вдаль не только последние отсветы заката, но и остатки дневного шума - голоса со стороны деревни теперь долетали сюда глухо, обрывками, будто из другого мира.

Сзади, из-за спины, вдруг послышался резкий, неосторожный хруст ветки. Любава вздрогнула и резко обернулась, сердце заколотилось в страхе.

Из вечерних сумерек, спускавшихся на берег, вышел Яшка. Он остановился, переминаясь с ноги на ногу. На лице его смешались растерянность, забота и какая-то, несвойственная ему, юношески-неуклюжая решимость. Увидев Любаву, он замер на месте, словно испугавшись самого себя.

- Любаша, я видел, как она, сваха-то, от вас вышла, - он сделал шаг вперёд. - Всё село уже судачит.

Она молчала, глядя на него. На того самого, знакомого с пелёнок Яшку. Брата названого. В его глазах не было той леденящей оценки, что у кузнеца, ни делового расчёта свахи. Была простая, человеческая тревога.

- Отец замолчал, дрова колет, - сказала она наконец, и голос её звучал устало и пусто. - А на столе серебро лежит. Задаток.

Яшка сморщился, будто от физической боли.

- Так это правда, значит? Горислав заслал к вам сваху?

- Похоже, что так, - Любава опустила глаза на свои босые ноги. Легче было смотреть туда, чем видеть отражение своего отчаяния в его глазах.

Он замолчал, сжав кулаки. Потом внезапно выпалил, глядя не на неё, а на реку:

- Нельзя, Любавка. Не ходи за него. В городе говорят, жена его первая не просто от тоски умерла. Он её будто в золотую клетку посадил. Платья парчовые покупал, украшения разные дарил. А она словно свеча без воздуха тлела. Песни забыла, на людей глядеть перестала. Словно не живая, а тень по городу бродила. А потом и вовсе потухла.

Шёпот его, полный суеверного, почти животного ужаса, ударил Любаву сильнее, чем все пророчества старухи. Это была не мистика, а страшная правда жизни. Внутри неё что-то дрогнуло, съёжилось. Но она тут же, почти силой загнала этот страх в самую глубь.

Говорят... Слыхал...

- А что я могу, Яша? - в её голосе прорвалась отчаянная горечь. - Долги. Отец сломлен. Сваха завтра придёт за ответом. У меня… у меня нет выбора.

- Есть! - вдруг почти крикнул он, перебивая её. В его глазах загорелся огонь. Он сделал два шага вперёд, сократив расстояние между ними. - Бежим!

Любава замерла, не веря своим ушам.

- Что?

- Бежим. За реку. В леса, а там - в другие земли. Я сильный, работу найду. Обеспечу. Не дам тебя в обиду, - он говорил быстро, горячо, и в его словах была вся безрассудная отвага юности, не ведающая истинной цены таким поступкам.

Любава смотрела на него - на этого простого, доброго парня, который вдруг предложил ей ветер вместо серебряных цепей. Не рассчитанную сделку, а безумный побег. В груди что-то дрогнуло - слабая, почти угасшая искра надежды. А что, если?

Но тут её взгляд упал на тёмную воду, на отражение первой звезды, дрожащее в глубине. И она вспомнила отца. Его сгорбленную спину у поленницы. Его дрожащие руки, собиравшие осколки. Его долги, которые после её побега обрушатся на него одного, как каменная глыба. Горислав не простит такого оскорбления. Нет. Она не могла. Это было бы не спасением, а предательством.

Она медленно покачала головой.

- Не могу я, Яшенька. Не могу я батюшку бросить. Он один. Да, и куда мы с тобой убежим? Горислав везде нас найдёт. У него сила, деньги. А у нас только ноги да страх.

Искра в глазах Яшки погасла. Он всё понимал. Он был дитя той же земли, того же уклада, где долг и родовая петля были крепче любой личной воли.

- Так что же делать-то? - простонал он, и в голосе его была уже не решимость, а отчаяние загнанного зверька.

Любава не ответила сразу. Она повернулась лицом к реке. Ветер, всё тот же безучастный, поднял с воды холодную сырость.

- Ничего не делать, - сказала она так тихо, что слова почти утонули в гуле реки. - Всё уже решено.

Она почувствовала, как внутри, под грудой страха и отчаяния, шевельнулось что-то твёрдое, колючее и несгибаемое. Как тот самый чернобыльник в её венке - горькая, жгучая трава, которую добавляют от сглаза.

- Благодарю тебя, что пришёл, Яша, - добавила она, отводя взгляд. - А теперь иди. Прошу тебя.

Он постоял ещё мгновение, потом кивнул и растворился в сгущающихся сумерках. Любава осталась одна. Но теперь одиночество её было иным. В нём появилась тихая решимость. Она посмотрела на тот берег, где когда-то стоял кузнец. Потом на воду, унёсшую её венок. И на тёмное небо, где зажигались новые звёзды. Тишина сомкнулась над ней.

Будто противясь возвращению в дом, ноги сами повели Любаву вдоль берега, к старой, склонившейся над водой иве. Под её раскидистыми ветвями был небольшой закут, скрытый от чужих глаз, где она в детстве любила бывать с матушкой.

Любава остановилась у самой кромки. Вода была чёрной и, казалось, тёплой, прогретой палящим дневным солнцем, но стоило опустить руку, чтобы понять, что это обман. Глубже, под тонкой плёнкой тепла, таился промозглый, костяной холод глубины. Она посмотрела на своё отражение, размытое течением, и не увидела в нём ни страха, ни решимости. Ничего.

И тогда, без мыслей, без чувств, её пальцы нашли завязки на груди. Потом - пояс. Тяжёлая, пропахшая дымом и пóтом понёва упала к её ногам. За ней - исподняя рубаха.

Не спеша, она переступила через упавшую на влажную землю одежду.

Ночной воздух обнял её кожу, заставив вздрогнуть, но не от стыда, его не было. Было лишь ощущение странной, первозданной правоты. Так делали её далёкие праматери, входя в священные воды для очищения, для просьбы к духам, для соединения со стихией. Любава не помнила этих обрядов, но её тело помнило. Кровь помнила.

Первый шаг в воду был шоком. Холод впился в ступни, щиколотки, икры, как тысячи острых игл. Она замерла, переводя дух. Потом сделала второй шаг. Вода достигла колен, и холод стал не болью, а ясностью. Каждая крупинка страха, обиды, горечи казалась теперь маленькой и незначительной в сравнении с этой величавой, всепоглощающей стужей.

Вскоре вода доходила ей уже до груди. Течение обняло её, пытаясь снести, но девушка устояла, упершись босыми ногами в илистое дно. Здесь, в полной темноте её наконец отпустило. Не мысли, а само тело. Любава зажмурилась, откинула голову назад, чувствуя, как тяжёлая коса тянет её вниз. Она доверилась своим инстинктам, памяти тела и спокойно погрузилась в воду с головой.

Мир звуков исчез, сменившись гулким, вселенским звоном в ушах. Холод схватил её за виски, сжал череп. Но она не боролась. Она отдавалась. Пусть вода заберёт остатки той, прежней Любавы. Пусть унесёт, как унесла её венок. На несколько секунд она стала частью реки, частью ночи, частью этой немой, древней силы.

Когда лёгкие заныли от нехватки воздуха, Любава оттолкнулась ото дна и вынырнула. Звуки вернулись - её собственное прерывистое дыхание, далёкий крик ночной птицы. Она вдохнула полной грудью, и воздух показался ей пьянящим, острым.

Любава вышла на берег. Тело горело изнутри, отвечая на внешний холод внутренним жаром. Она не торопилась одеваться. Стояла, глядя на реку, с которой только что соединилась в тихом обряде. Круги от её погружения давно разошлись, слившись с общим течением.

Медленно натянув на влажное тело рубаху, она ощутила, как грубая ткань прилипает к коже. Понёва показалась невероятно тяжёлой, как будто её отлили из свинца. С мокрой косы за ворот, по позвоночнику стекала ледяная вода, капая на землю у ног. Кап-кап-кап... как отсчёт времени. Пусть капает.

Любава повернулась и пошла к дому, не ощущая холода. Дорога вверх по склону казалась короче, чем всегда, будто ночь сама подталкивала её в спину.

В окне избы теплился огонёк - одинокий, тусклый, но не гаснущий. Отец ждал. Он сидел на лавке у потухшей печи. Его спина, обычно прямая, была сломлена безмолвной мукой. Услышав шаги, он не поднял головы, лишь плечи его слегка дрогнули.

Любава остановилась на пороге, оставляя на полу тёмные капли. Она не сказала ни слова. Не нужно было.

Молча подошла к отцу, и её мокрые, холодные руки мягко обвили его сухую, жилистую шею. Прижалась щекой к его колючей щетине. Он вздрогнул всем телом, замер, а потом его большие, грубые ладони медленно, нерешительно легли ей на спину, ощутив сквозь ткань ледяную влагу и дрожь. Они сидели так в полной тишине, в полутьме, пока капли с её косы не перестали падать на половицы.

За окном ночь перевалила за середину. Чёрные, густые сумерки уже отступали, уступая место предрассветному мерцанию утренней зари.

Глава 5. «Хозяин»

На следующее утро, когда Любава после завтрака механически мела пол в светлице, за окном раздался тяжёлый, мерный стук копыт и резкий, властный оклик, заставивший вздрогнуть даже спящего на полатях кота.

Отец, дремавший у печи, поднял голову, и в его глазах мелькнуло мгновенное понимание. Этого гостя сегодня не ждали. Но это был и самый важный гость в их доме.

Дверь, не дожидаясь приглашения, отворилась. В дверном проеме стояла фигура, закрывшая собой свет и, казалось, вытеснившая весь воздух из и без того небольшой избенки.

Кузнец был настолько высок, что ему пришлось слегка склонить голову, входя под притолоку. Поверх тонкой белой льняной рубахи с красно-чёрной вышивкой по вороту и обшлагам был накинут короткий, до бёдер, кафтан из тёмно-синего сукна, подбитый по краю тонким мехом куницы. Кафтан был перетянут широким кожаным поясом с массивной бронзовой пряжкой в виде сплетённых змей - работа его рук. На шее, поверх ворота, тускло поблёскивала серебряная гривна - знак не столько богатства, сколько положения.

Рукава кафтана были откинуты назад, и именно это открывало взгляду главное: его руки. Предплечья, обнажённые почти до локтей, были покрыты паутиной старых, белесых ожогов и шрамов, но не уродовавших, а гармонично вписавшихся в рельеф мощных мышц. Эти руки были не просто сильными. Они были инструментом и оружием, живым воплощением ремесла и власти хозяина.

Лицо его было ни добрым, ни злым. С резко очерченным, прямым лбом, тёмными, густыми бровями, под которыми глаза смотрели чёрным, пронзительным холодом. Нос с небольшой горбинкой, твёрдый, прямой рот, скрытый короткой, аккуратно подстриженной бородой цвета воронова крыла. Волосы, такие же чёрные, как борода, были зачёсаны назад и падали чуть ниже плеч, тяжелые и блестящие, с едва заметной волной. Когда он наклонял голову, пряди открывали высокие скулы.

Красота Горислава была грозной, как красота выкованного им же закалённого клинка.

Любава замерла с веником в руках, чувствуя, как земля под ногами стала зыбкой. Его взгляд скользнул по ней - быстрый, оценивающий, как тогда, через реку, и перешёл на отца. Не было ни поклона, ни приветствия.

- Степан, - голос кузнеца был низким, ровным, без деревенской певучести. Он не повышал тона, но каждое слово звучало отчеканенно и ясно. - Я говорил с Аксиньей. Знаю, что вы взяли время подумать.

Отец молча кивнул.

- Думать долго - делу вредить, - продолжил Горислав. Его взгляд снова вернулся к Любаве и теперь не отрывался. Она чувствовала его на своей коже, как прикосновение. - Дочь твоя - девица видная. Вся округа о её красоте говорит. Но в наше время девичья красота - палка о двух концах, Степан.

Горислав сделал паузу, его ледяной взгляд будто взвешивал не только их молчание, но и саму тяжесть того, что он собирался сказать дальше.

- Твоим долгам я могу положить конец. Это дело простое, - в голосе кузнеца появились стальные нотки. - Но есть ведь ещё долги другого рода - долги всей вашей деревни перед сильными мира сего. Хазарские сборщики к осени снова в наши края пожалуют. А у них, знаешь, аппетит особый: помимо пушнины и хлеба, любят они забирать и подоспевших за год юных девушек. И выбирают, ясное дело, не рябых да хромых, а первых красавиц. Чтобы ханам своим угодить.

Степан тяжело вздохнул. Мысль о том, что Любаву могут отдать в качестве выплаты врагам, он гнал от себя последние пару лет. Но девка расцветала, и отец уже неоднократно ловил на дочери недвусмысленные взгляды деревенского головы.

- Лично у меня с хазарами свои счёты, - продолжал Горислав уверенно. - И моя кузница, и мои руки им нужнее, чем десяток рабынь. Под моей защитой вам обоим ничего не грозит. Иди в мой дом хозяйкой, Любава.

Девушка почувствовала, как у неё похолодели не только руки, а всё внутри.

Горислав взял со стола подаренную им заколку, повертел её в пальцах, и добавил:

- Или предпочтёшь стать добычей для хищных чужеземцев?

Его острый взгляд пронзил и без того напуганную девушку.

- До Перунова дня - чуть меньше месяца. Этого хватит, чтобы всё справить. Отсюда возьмёшь только необходимое. У меня всё есть. А чего нет - то купим.

Он положил заколку обратно на стол. Звякнуло.

- На этом всё, - закончил Горислав и развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся ещё раз. Его взгляд снова упал на Любаву, бледную, безмолвную.

- К реке по ночам больше не ходи. Простудишься.

И вышел. Стук копыт за окном вскоре затих.

Любава медленно опустилась на лавку. Её руки дрожали.

Он не спросил её. Не сказал ни одного ласкового слова. Он назначил день. Перунов день. Меньше месяца.

Степан сидел на лавке, не поднимая головы. Когда он наконец заговорил, голос был чужим, глухим, словно доносился со дна колодца.

- Прости меня, доченька. Я не смог стать для тебя стеной, как обещал твоей матери. Только плетнем оказался. Продувается насквозь.

- Батюшка, - тихо сказала Любава, - не кори себя. Гориславу любая стена по плечу. Он покорил огонь и металл. Что ему мы с тобой?

Отец медленно выпрямился, и в его глазах, помутневших от отчаяния, она увидела бездонную усталость.

- Какая же ты у меня красивая, дочь, - вдруг выдавил он, всё так же глядя в одну точку. - Вся в матушку! Только у неё взгляд был другой. Не девичий. Как будто она всегда чуть-чуть видела дальше, чем все. Слушала то, что другим не слышно, - он провёл рукой по лицу, смахнул невидимую слезу. - Ветер, бывало, подует, а она голову повернёт, будто окликнул её кто. А в поле она словно с полевиками общалась, всегда на покос несла пару яиц варёных на их долю. И на реку часто ночами ходила.

Он замолчал, и тишина снова сгустилась, но теперь она была иной - наполненной невысказанным. Любава ждала продолжения, объяснения. Но отец лишь тяжело вздохнул и закончил так, будто ставил точку на чём-то очень важном:

- И никогда ничего не боялась...

Он не стал пояснять, чего именно не боялась мать. Тихо поднялся. Перед тем как выйти во двор снова повернулся к Любаве. И посмотрел будто не на неё, а сквозь. Его взгляд стал остекленевшим, устремлённым куда-то в прошлое, которое вдруг встало здесь, в пыльном солнечном луче.

- Ты её дочь. Помни об этом.

Любава осталась одна. Её взгляд упал на серебряную заколку, брошенную Гориславом на стол. Она лежала, холодно сверкая. Волна отчаяния, острого и горького, подкатила к горлу. Она схватила подарок, на мгновение ощутив леденящую тяжесть металла, и со всей силы швырнула его в тёмный угол, за печь. Пусть провалится. Пусть сгинет.

Звякнув о кирпич, заколка отскочила и закатилась под старый сундук, стоявший в темном углу. Любава, вся дрожа, опустилась на лавку и закрыла лицо руками. Она ждала слёз, но их не было.

Тишину нарушал лишь далёкий, методичный стук топора отца со двора. И вдруг - резкий порыв ветра. Он ворвался в приоткрытое окно, взметнул золу на шестке, закрутил пыль в солнечном луче. И на миг этот шум показался Любаве не просто гулом, а сдавленным вздохом, полным тоски и гнева. Она вздрогнула и подняла голову.

Ветер стих так же внезапно, как и начался.

Из угла на девушку смотрел старый, материнский сундук. Он стоял там всю жизнь, сколько себя помнила Любава, и был частью избы, как печь или порог. В нём хранились, как она думала, старые вещи матери, память, которую больно тревожить. Отец закрыл его на следующий день после похорон, и ключ исчез. Она тогда была ребёнком и приняла это как часть ритуала прощания - ушедших не тревожат.

Но сейчас замок показался ей не хранителем покоя, а знаком тайны. Почему отец, который позволял ей трогать всё в доме, и бережно хранил даже её детские погремушки, наглухо запер то немногое, что осталось от матери?

Что могло быть в простых юбках и кофтах такого, что нельзя было показывать дочери? Или это было нельзя показывать ей, Любаве, потому что она - «её дочь»?

Любава медленно подошла к сундуку. Присела на корточки. Тяжесть замка была физически ощутима. Она протянула руку к холодному, шершавому металлу дужки. Едва пальцы коснулись металла, её будто ударило волной нечеловеческого холода. Такой стужи не бывает в избе в разгар лета. Холод был не мертвым, не тем, что от воды или зимнего ветра. Это был холод, который дышал. Который ждал этого прикосновения долгие годы.

Любава отдёрнула руку, но ощущение осталось - въелось в подушечки пальцев, поднялось по запястью к локтю. Замок снова казался просто старым, просто ржавым. Но она знала: он её коснулся раньше, чем она - его.

Заколка на крышке сверкнула, поймав луч солнца, и её отражение ударило Любаве в глаза словно укол. Она резко встала, отступив от сундука, как от живого.

Внешний мир вернулся тихим гулом окружающих звуков: стук топора со двора, пение птиц, мычание коров, настойчивый стук в дверь.

Любава вздрогнула, выныривая из оцепенения. Стук в дверь повторился. Дробный, быстрый, девичий.

- Любава! Ты дома? - донеслось из сеней. Голос Марфутки был тонкий, певучий.

- Входи! - выдохнула Любава, на ходу пряча серебряное украшение в складках понёвы.

Дверь отворилась. На пороге стояла Марфа, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, с выбившейся из-под платка рыжей прядью.

- Ну, слава Велесу! Я уж думала, не случилось ли чего. Ты чего не отворяешь? Я стучусь, стучусь.

- Задумалась, - коротко ответила Любава. Голос прозвучал хрипло, в горле пересохло.

Любава помолчала, переводя дух.

- Я слышала, - тихо сказала она. - Про сватовство-то. Вся деревня гудит.

Марфа прикусила губу. Потом вдруг решительно шагнула к подруге, взяла за руку - тёплую, живую, не ту, ледяную, что только что касалась замка.

- А ну его, - горячо зашептала она. - Не думай ты об этом сейчас. Пойдём со мной.

- Куда?

- В поле. Наши все на покос ушли по утру. И тебе негоже одной в избе сидеть. Пойдём, Любавушка, - повторила подруга тише. - Там солнце, там ветер. Там хоть отведешь душу.

И Любава вдруг поняла, что ей невыносимо, до крика, до дрожи в коленях, хочется выйти из этой избы. Туда, где нет замков, нет серебра, нет ледяного взгляда кузнеца. Где просто трава, просто небо и можно хоть на миг притвориться, что жизнь всё ещё принадлежит тебе.

- Хорошо, - сказала она. - Подожди, переобуюсь.

Марфа просияла.

- Я косу захватила! Запасную. Ты не думай, мы тебя работать не неволим, просто посидишь, посмеёшься.

Она тараторила, помогая Любаве собраться, и в её голосе, в её суетливых, заботливых движениях было столько простого, человеческого тепла, что ледяная броня на душе Любавы наконец ослабла.

Уже в дверях Любава оглянулась.

Сундук стоял на своём месте, чёрный, молчаливый, замок висел на дужке тяжёлой каплей застывшего времени. Он не холодил воздух, не дышал. Просто ждал.

- Любава? - окликнула Марфа с порога.

- Иду.

Любава вышла, плотно притворив за собой дверь. И только на крыльце, под ярким, немилосердно жарким солнцем, позволила себе перевести дух.

Глава 6. «В поле»

Поле встретило их гудением. Гудели слепни, гудел разомлевший от зноя воздух, гудела сама земля под тысячью травинок, колосьев и спешащих куда-то жучков. Пахло нагретой полынью, мёдом из клеверных головок и прелью от недавно скошенных рядов.

Девки работали на дальнем клину, у самого оврага. Ещё издали Любава увидела пёстрые сарафаны, мелькающие среди высокой, по пояс, травы, услышала звон кос, пересыпанный смехом и короткими, хлёсткими окриками.

- О-го-го! Любавка пришла!

- А ну, бабы, посторонись! Невеста городская пожаловала!

- Цыц, сороки! - прикрикнула старшая из девиц, но без злости, скорее для порядка. - Дайте человеку дух перевести.

Любаву усадили в тенёк под ракитой и тут же забыли о ней, вернувшись к работе. И это было правильно. И это было легче, чем расспросы и сочувственные взгляды. Она сидела, привалившись спиной к шершавому стволу, и смотрела, как в синем, выгоревшем небе кружит коршун. Пальцы сами собой нащупали под тканью сарафана твёрдый край заколки.

Коршун в небе сделал круг, другой, замер на мгновение - и камнем рухнул вниз, в высокую траву у оврага. Где-то отчаянно пискнуло и стихло.

- Любит он тут охотиться, - раздалось рядом.

Любава обернулась. Рядом, тяжело дыша после работы, опустилась на траву Лада. Не подружки Катерина или Марфа - те всё ещё трудились на дальнем краю поля, а Лада, соседская девушка. Круглолицая, с тяжёлыми русыми косами, уложенными короной вокруг головы, она была не сильно старше Любавы, но держалась степенно, по-бабьи. Замуж выходила в прошлом году, да мужа её почти сразу же в дружину загребли. С тех пор молодуха жила при матери-вдове и косила одна за троих мужиков. На девице был белёсый льняной сарафан, больше напоминавший саван или ночную рубаху.

- Коршун-то? - переспросила Любава, глядя, как хищник взмывает из травы с добычей в когтях.

- Коршун, - кивнула Лада. Подула на бледную, тонкую, но натруженную ладонь. - Говорят, в этих местах они особенные. Чуют, где грань тонкая.

- Какая грань?

Лада покосилась на неё долгим, тёмным взглядом из-под усталых век.

- Ты же дочь Велены, - сказала она негромко. - Неужто не знаешь?

У Любавы перехватило дыхание. Мать редко называли по имени. Для всех она была «покойница Степаниха», «мать Любавкина». Но Лада сказала иначе - Велена.

- Ты не бойся, - продолжила почти шепотом Лада, протягивая Любаве крынку с водой. - Я не буду судачить. Я к тому, что кровь - она не вода. Что в матери сидело, то и в дочери отзовётся, когда срок придёт.

- Какой ещё срок? О чем ты, никак не пойму я тебя? - голос Любавы прозвучал глухо.

Лада молча поднялась, отряхнула сарафан, подхватила косу. Посмотрела на Любаву и медленно, будто невзначай, перевела взгляд на её шею. Туда, где под вырезом сарафана, на простом шнурке, прятался маленький узелок.

<<1 2 3 4 >>

На страницу:

Перейти

2 из 4