Найди меня

Я поднимаюсь, чувствуя, как колени предательски дрожат, но заставляю себя удержаться на ногах. Тело словно налито свинцом, но внутри странный стержень упрямства, который подталкивает двигаться вперёд. Мой взгляд цепляется за стену вдалеке, где холодно и притягательно мерцают огромные витражи. Здесь, в этом мрачном и стерильном зале, они кажутся осколками чужого мира: рисунки из цветного стекла переливаются крошечными огоньками, будто хранят в себе свет, которого в помещении нет.

Я делаю шаг, потом второй, и внезапно чувствую, как под босыми ступнями что-то меняется. Пол ледяной, как поверхность замёрзшего озера, но этот холод живой. Он вибрирует, отдавая в кости, словно под тонким слоем камня медленно пульсирует сердце, огромное, чужое, возможно, принадлежащее самому месту. На краткий миг я почти уверен, что оно ощущает мои шаги.

Я останавливаюсь. И только теперь до меня доходит, что я босой. Пальцы ног уже затекли и онемели, а изнутри, где-то под рёбрами, поднимается неприятная волна злости.

— Твою мать, почему я не заметил сразу, что босиком. Они не знают о существовании обуви? — шепчу глухо, с раздражением.

Этот абсурдный вопрос спасает меня от паники, заставляет собраться, хотя бы на пару секунд. Внезапно за дверью, тяжелой и массивной, слышны голоса, их много, они разносятся эхом, каждый со своей интонацией, кто-то смеётся, кто-то шепчет, кто-то громко спорит. Сердце рвётся из груди, и я замираю, сжав кулаки. Через мгновение дверь открывается и в зал вползает электрический воздух. При этом в толпе за порогом раздаётся глухой, удивлённый вздох, а за ним нарастающий гул. Шёпоты, возгласы, замерли на миг, чтобы затем превратиться в волну восторженного, почти жадного удивления.

— Сын! — голос раскалывает тишину, он глубокий, низкий, с едва уловимой хрипотцой, в которой слышится сила, от чего по спине бегут мурашки.

И я замечаю его. Мужчину, чья фигура будто соткана из самой тьмы. Высокий, с безупречной осанкой, он облачён в чёрное одеяние, а за его спиной распахнуты гигантские крылья цвета ночного неба - чёрные до синевы. И я понимаю, именно о нём говорил Димитрий. Сам Сатана. Не образ из легенд и страшных сказок, а реальный и живой, и сейчас он смотрит прямо на меня.

От этого взгляда всё вокруг будто замирает. Я чувствую, как по коже пробегают мурашки, а внутри меня что-то начинает дрожать и вибрировать в такт этому наэлектризованному воздуху. Волосы встают дыбом, пальцы рук непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Каждый удар моего сердца отдаётся в висках глухим топотом, как зверь, мечущийся по клетке.

Внимание всех притянуто ко мне. Я ощущаю их взгляды, тяжёлые и цепкие. Двадцать две пары глаз прожигают пространство. Среди этих лиц и светлые, и тёмные. Ангелы с ледяной, почти нечеловеческой красотой, и демоны с чертами, от которых невозможно отвести взгляд, будто их привлекательность соткана из опасности. Все они по-разному величественны и по-своему страшны.

Твою мать, это правда они!

И это не сон и не галлюцинация — это моя новая реальность. Моя личная клетка, наполненная чудовищами и святыми. И каждый в этом зале смотрит на меня так, словно решает, как именно использовать зверя, которого они вырастили.

До этого момента я ещё сомневался в здравомыслии Димитрия, но теперь ни капли.

В груди кипит и всё сильнее разгорается огонь, будто кто‑то высыпал туда целую горсть раскалённых углей. А в голове хаос, сотни мыслей проносятся по кругу, сталкиваются, как ураган, но ни за одну невозможно зацепиться. Паника толкает изнутри, хочет прорваться наружу, но я сжимаю зубы до хруста и заставляю себя дышать равномерно и медленно.

Я закрываю глаза, глубоко вдыхаю и провожу рукой по волосам, пальцы дрожат, будто нервные токи от них бегут в плечи. Медленный выдох помогает собрать остатки сил. Мне нужно принять эту реальность такой, какая она есть, какой бы безумной они ни казалась. Я должен выслушать этих... существ? Я для них пешка, может быть, дорогой приз, а может, опасный инструмент. Но я должен понять правила этой игры, пока меня не раздавили.

— Сын... — голос звучит мягко, но с ноткой напряжения, как будто он сорвется сейчас на крик. Сатана подходит ко мне, его шаги уверенные, словно, он владеет не только этим залом, но и самим воздухом. Его объятия неожиданно крепкие, почти болезненные: он держит меня так, будто боится, что я исчезну. От него пахнет чем-то древесным и терпким, запах тянет за собой ассоциацию с местом, где время умирает. Он выше меня на полголовы: глубокие голубые глаза пронзают моё сознание, как будто он пытается вырывать оттуда то, что скрыто даже от меня. Чёрные волосы собраны сзади в тугой пучок. На нём идеальный чёрный костюм, а ворот рубашки чуть небрежно расстёгнут, обнажая кусок загорелой кожи. Его тело — живая сталь, под тонкой тканью рубашки перекатываются мышцы. В нём всё воплощение силы и власти.

И всё же сейчас он кажется мне уязвимым. Я чувствую его напряжение кожей, оно передаётся мне, мы оба как натянутые струны, и, если один из нас дрогнет, всё разлетится в прах. Мне чертовски хочется хоть иллюзии поддержки. Я отвечаю на его объятие: сжимаю плечи, цепляюсь, почти до белых костяшек. Его дыхание замедляется, становится глубже, он чуть-чуть расслабляется под моими руками, но не до конца, слишком много нерастраченного напряжения.

— Я вытащу тебя отсюда, чего бы мне это ни стоило, — шепчет он мне на ухо.

Горячее дыхание обжигает ухо, слова впиваются под кожу. Я коротко киваю, слов всё равно не хватает, язык будто прилип к нёбу.

Он отпускает первым, делает плавный, но отчётливый шаг в сторону. И я внезапно ощущаю себя выброшенным на ледяное поле, открытым всем ветрам. Все взгляды, ни с чем не сравнимо тяжёлые, упираются в меня; они будто гирьки, но каждая весом в тонну, и все они навалены разом. Тишина гудит в ушах, давит, колет изнутри, и кажется, что в этой паузе можно услышать, как по венам течёт кровь.

— Ну? Зачем я здесь? Кто-то мне скажет или будем играть в молчанку? — мой голос звучит твёрдо, но злость внутри выдаёт меня. Я буквально чувствую, как слова царапают горло изнутри, как будто внутри завелся маленький зверь, рвущийся наружу. Всё перепуталось: хочется сжать кулаки, ударить по чему-нибудь твёрдому, только бы перестать ощущать себя куклой.

— Да, конечно... — знакомый голос отделяется от толпы, и время будто замирает. Я узнаю этот тембр, ангел, который стоял надо мной, пока я был в бессознательном тумане.

Я внимательно изучаю его, вглядываюсь в каждую деталь, как будто пытаюсь разделить этот образ на части, понять, что делает его таким властным и опасным. Высокий, приблизительно одного роста с Сатаной: он держит голову и спину прямо. Лицо скрыто глубоким капюшоном из плотной ткани, но из-под его края выбиваются короткие каштановые волосы, чуть растрёпанные. Когда я ловлю его взгляд, зелёные глаза вспыхивают, как раскалённые угли в темноте. Этот взгляд не просто острый, он проникает, будто пытается раздеть душу до основания. По левой скуле проходит тонкий, но заметный шрам, он подчёркивает суровость лица.

За спиной у него огромные крылья — мощные и величественные; они словно олицетворяют силу небесного воинства. Тонкие перья, отливающие серебром и золотом, дрожат от незаметного движения воздуха, при каждом его вдохе кажется, что за спиной разгорается рассвет.

В руках он держит посох; его тело скрыто под доспехами, сияющими серебром и золотом. Они напоминают чешую дракона: каждая пластина наложена на другую с филигранной точностью. Металл блестит, но не ослепляет, скорее, пугает своей чуждой, неестественной красотой. На плече выгравирован символ: змея, обвивающая крылья, я не понимаю, что он значит, но почему-то становится не по себе.

Я сглатываю: этот ангел внушает страх одним своим существованием. Его присутствие тяжёлое, давящее, но я упрямо смотрю ему в глаза, отказываясь уступить и отвести взгляд.

— Рафаил. — Его голос звучит ровно, он медленно кивает мне в знак приветствия.

Кажется, я слишком долго пялился на него, киваю в ответ, чувствуя, как пересохло во рту. Пальцы рук слегка дрожат, и я отчаянно стараюсь не показывать этого, любая слабость подпитывает их игру. Перевожу взгляд на остальных участников этого странного собрания. Они похожи друг на друга: приблизительно одного роста и телосложения. Светлые излучают мягкое, ровное сияние, их лица безупречны, но в этой красоте что-то нечеловеческое, лишённое эмоций. Они похожи на идеально выточенные статуи. Тёмные же — противоположность. Черты лица острые, резкие, глаза цепкие, будто крючки, готовые потянуть тебя к себе. Их красота тяжёлая, как обсидиан, и в ней есть угроза, которую невозможно игнорировать. Мне кажется, если бы я протянул руку, мог бы нащупать границу между холодом и жаром, между отчаянием и надеждой.

Мой взгляд останавливается на двух девушках, которые отличаются от остальных. Они выделяются, не только потому что единственные представительницы женского пола, но и по тому, как они держатся: в их выправке, в линии плеч и в наклоне головы есть вызов.

— Они тоже ангелы? — спрашиваю я Рафаила и киваю в их сторону.

— Да... Тавия и Немия, — отвечает он спокойно, показывая сначала на младшую и меньше ростом — Тавию, затем на Немию, чьи черты лица строже, а взгляд старше. Кажется они сестры. В их взгляде скользит едва уловимая смесь усталости и тревоги, но ни одна из них не отводит глаз, когда я смотрю на них. В Тавии что-то детское, будто она ещё не привыкла к своей роли, Немия же держится, как крепкая, выточенная из камня фигура, которую невозможно согнуть. Тавия и Немия одновременно кивают мне без слов и проходят к столу.

— Что ж... — Сатана хлопает в ладоши и садится за стол с лёгкостью человека привыкшего командовать ситуацией. — Приступим к делу, не будем откладывать.

Его голос звучит слишком бодро на фоне этого гнетущего напряжения, словно он получает удовольствие от чужого дискомфорта.

Остальные следуют его примеру: ангелы занимают правую сторону стола; демоны — левую. В их лицах та же выверенная непроницаемость, лица словно заморожены, никаких оттенков эмоций, только холодная решимость и ожидание.

Я остаюсь стоять посередине зала босиком на холодном полу, он, словно, вытягивает из меня тепло, как будто пьёт его. Воздух вокруг густой, почти вязкий, настолько насыщенный напряжением, что кажется его можно разрезать ножом. Я пытаюсь сохранять спокойствие, но внутри всё кипит: злость, страх, недоумение — всё смешалось в один хаотичный поток. Сердце бьётся слишком громко, а пальцы на ногах немеют от холода.

— Меня зовут Санфоний, — голос раздаётся слева от меня. Я перевожу взгляд на молодого парня с белоснежными волосами и голубыми глазами. Он выглядит как обычный человек: атлетическое телосложение, на нём только мантия на бедрах. — Я первый лик, серафим гармонии и добра. Я могу заглянуть в недра твоей души и увидеть твои намерения.

Его голос звучит жёстко, но взгляд остаётся мягким. Он совсем не похож на того, кто всерьёз относится к сложившейся ситуации. Вокруг его глаз пролегают лёгкие морщинки, он улыбается так искренне, что я невольно расслабляюсь. Но расслабление обманчиво: внутри поднимается новая волна тревоги, что он увидит, если заглянет в меня?

Боже... Да он просто молодой парень, который бы побежал играть в футбол, а не сидел в зале заседаний.

Я киваю ему в знак приветствия, но делаю это скорее машинально, чем искренне.

— Меня зовут Уриил, — продолжает другой ангел, сидящий по левую руку от Санфония. Он выглядит постарше: каштановые волосы, карие глаза внимательно изучают меня. Телосложение спортивное, плечи широкие, он явно привык к физической нагрузке. На нём только мантия, небрежно переброшенная через бедра; босые ступни крепко упираются в каменный пол. — Я первый лик, херувим света и просвещения.

Я чувствую, как его взгляд скользит по мне, оценивая, ищет трещины в броне.

— Рад знакомству, Уриил, — произношу я и он кивает мне в ответ коротко, почти незаметно, как человек, для которого новые знакомства лишь формальность.

— Меня зовут Гавриил, — подаёт голос третий ангел. Русые волосы коротко подстрижены, глаза зелёные, яркие, с холодным блеском. Его тело буквально натянуто мышцами, как струна, готовая лопнуть от малейшего напряжения; я вижу, как под кожей играют жилы. Вокруг него мерцает лёгкий слой энергии, что-то вроде невидимых доспехов, и я замечаю, как остальные ангелы держатся от него чуть подальше, будто опасаются случайного выплеска силы. На нём легкие штаны синего цвета, которые выглядят слишком буднично в этом собрании. — Я первый лик, архангел, вестник Божий.

Я мысленно делаю пометку: если что-то пойдёт не так первая угроза будет исходить от него. Его взгляд, устремленный на меня, холоден, он явно привык подчинять, а не слушать. Я чувствую, как у меня внутри что-то сжимается, будто предчувствуя опасность, исходящую от этого человека.

Но я всё равно молча киваю.

— Меня зовут Фиалон... — это имя принадлежит молодому ангелу с длинными русыми волосами и голубыми глазами. Его тело кажется непробиваемым, жилистым, будто он не чувствует давления происходящего. Одет в белые просторные штаны, которые делают его похожим на йога или какого-то странного монаха. — Я второй лик господства; могу укротить страсти и открыть душу без них.

Он слегка облокачивается на стол, лениво играет бровями; его улыбка излучает тепло и спокойствие, но я замечаю, что это спокойствие может быть обманчиво. Как будто под этим внешним светом скрывается тьма, с которой он давно научился жить. Мне нравится этот парень: от него исходит какая-то лёгкость и дружелюбие. Остальные участники заседания не разделяют его оптимизма, кто-то начинает кашлять в кулак, кто-то укоризненно зовёт его по имени, чтобы осадить его поведение. Но Фиалон не поддаётся давлению: он продолжает улыбаться мне, не отводя взгляда. В этом есть что-то вызывающее, даже дерзкое.

— Рад познакомиться с тобой, Фиалон.

— Мне тоже приятно познакомиться с тобой, парень! — отвечает он с той же добродушной улыбкой, будто мы с ним старые приятели, сидим не в зале суда, а в баре за пивом. В этом простом обмене есть что-то освобождающее, как глоток воздуха.

Я перевожу взгляд на следующего ангела: он сидит, скрестив руки на груди и прожигает меня взглядом так сильно, что я решаю не отводить глаза и смотрю прямо на него в упор.

— Я не понимаю почему мы тратим время на представления, на перечисление титулов, заслуг и способностей вместо того, чтобы перейти прямо к сути! — грубый, хриплый голос прорезает тишину. В его интонации угадывается раздражение, почти первобытное, как у хищника, которого заставляют играть в учтивые игры. Видно, что он привык решать вопросы иначе: быстро и агрессивно.

— Тавиэль, ты… — начинает Сатана, но я перебиваю его, не давая шанса вмешаться.

— Слушай... — я медленно подхожу к столу и облокачиваюсь на него руками. Мой голос звучит твёрдо. — Я стою здесь босиком, без памяти, дважды рухнувший в обморок. Я не помню своего имени, кто я, что я. Так что будь добр проявить уважение как твои коллеги, — я запинаюсь на этом слове, но продолжаю, — расскажи о себе.

Я отхожу от стола обратно на своё место, стараюсь не выдать, как дрожат мои руки от напряжения, как в груди всё сжимается в комок. По глазам остальных ангелов я вижу их тревогу: кто-то опускает взгляд в пол, кто-то отводит глаза в сторону; чувствую их страх перед моей вспышкой гнева, который я сам едва контролирую.

— Послушайте... — продолжаю уже тише, собирая остатки самообладания. — Я не хочу никому навредить, прошу относиться ко мне с должным уважением. Ведь я ещё никого здесь не оскорблял.

Я копирую позу ангела: демонстративно складываю руки на груди, стараюсь улыбнуться так же зло, как он смотрел на меня ранее. Это микроскопическая война взглядов, и я не намерен уступать. Ангел медленно выдыхает, будто решая, стоит ли тратить на меня силы:

— Тавиэль, второй лик, умею читать мысли, приятно познакомиться.

Он откидывается на спинку стула, кладёт руки на колени, продолжает смотреть прямо мне в глаза с той же холодной ухмылкой, как будто бросает мне вызов.

Я замечаю детали его внешности: короткие каштановые волосы, серые, почти стальные глаза, атлетическое телосложение, будто бы выточенное из камня. На руках железные нарукавники от кистей до локтей, массивные и, кажется, тяжёлые, а просторная белая накидка напоминает одежду тибетского монаха, только куда менее умиротворяющую. Но самое впечатляющее у него за спиной: крылья из металла! От основания они идут металлическими пластинами, а из них вырастают обычные перья золотого цвета. Я не могу оторвать взгляда от этой диковинной смеси плоти и стали.

Этот парень явно силён: крылья-лезвия плюс способность читать мысли делают его опасным противником.

Я чувствую, как внутри всё медленно начинает холодеть, словно кто-то приложил ко мне ледяную ладонь, и холод от этой невидимой хватки распространяется от груди к плечам и шее. Он неприятный, липкий, но я не отступаю, наоборот, стараюсь выпрямиться, стоять ровно, удерживая взгляд на Тавиэле.

Его губы растягиваются чуть шире, превращая прежнюю ухмылку в откровенно вызывающую усмешку, мол, я не подавил тебя, но испугал достаточно.

И в этот момент рядом с ним, почти в унисон, звучит другой голос: низкий, глухой, с легкой вибрацией.

— Луциэль, второй лик власти, усмиряю силы любого! — я вздрагиваю, тон неумолимый, почти хищный. И тут, наконец, до меня доходит: удивительное сходство между ними невозможно не заметить. Луциэль будто бы отражение Тавиэля в тусклом зеркале, только моложе и светлее. Те же скулы, тот же разрез глаз, но взгляд другой, проникающий, холодный, как утренний лёд. Мои брови сами собой ползут вверх.

— Вы братья? Я правильно понимаю? — спрашиваю, не в силах сдержать удивления. Луциэль медленно, лениво улыбается, словно знал наперёд, что этот вопрос прозвучит, и с удовольствием дождался своего момента:

— Да! Всё верно! Мы одно целое! — Его голос звонче, чем у брата, в нём есть что-то обнадёживающее, но и пугающее одновременно. Глаза у него ярко-голубые, как небо перед бурей, волосы настолько светлые, что в свете зала кажутся белыми, почти снежными. На нём доспехи, и это не просто железо. Металл кажется живым, он ловит блики, преломляет их, и отражение пляшет на поверхности, как жидкое золото. В этих доспехах Луциэль похож на воина из древней легенды, но взгляд у него слишком пронзительный и живой.

Не успеваю переварить этот контраст, как вся тишина в зале разрывается чистым, звонким женским голосом:

— Меня зовут Тавия, третий лик, повелеваю законами вселенной, — её слова как удар: холодные и острые, и по моей коже пробегает быстрая и ледяная дрожь. В её голосе слышится власть, и я инстинктивно понимаю, что сила ангела безмерна.

Я поднимаю взгляд к юной девушке и ловлю себя на странном ощущении: от Тавии тянет так же, как тянет к центру гравитации чёрной дыры. Это не шумная, не яркая мощь; она тихая, но такая плотная, что любое сопротивление кажется бессмысленным. И я уверен: если она захочет сможет уничтожить всех присутствующих здесь одним щелчком пальцев, и сделает это даже не моргнув.

Её длинные белоснежные волосы спадают на плечи волнами, мягкие, но контрастируют с холодным железом венка на её голове. Венок украшен мелкими цветами, вырезанными из металла, странное, почти диссонансное сочетание деталей нежности и оружия.

Глаза у неё глубокие, фиолетовые, и в их свете есть что-то, что нельзя постичь. Они кажутся древними.

Телосложение спортивное: стройная фигура, лёгкая и быстрая. На фоне этих каменных столбов и массивных фигур она кажется почти хрупкой, но это обманчиво. Если смотреть на неё слишком долго, возникает странное ощущение: будто она горит изнутри огнём. Золотые доспехи на её теле покрыты тонкой гравировкой, линии и спирали текут по металлу, как древние письмена. Ниже пояса свободная белая юбка до колен, лёгкая ткань колышется в такт её движениям. А на поясе несколько ножей, их рукояти поблёскивают в перекрестных лучах света зала.

Я чувствую исходящие от неё волны давления, они мягкие на поверхности, но внутри острые как лезвие. И вдруг я осознаю, что она пытается проникнуть в моё сознание. Я мгновенно ставлю мысленный блок, не позволяя ей увидеть то последнее, что снилось мне пока я был без сознания. Медленно перевожу взгляд на Тавиэля и начинаю напевать про себя какую-то мелодию, простую и монотонную. Заполняю голову случайными мыслями: о камнях под ногами, о холоде воздуха… только бы не возвращаться к рыжеволосой девушке. И тут я замечаю: Тавиэль напрягся. Его глаза чуть сузились, взгляд стал настороженно внимательным. Он тоже пытается прочесть мои мысли!

Всё становится ясно: они не просто представляются мне, каждый из них испытывает свои силы на мне прямо сейчас. Проверяют границы моей защиты. Они не смотрят на меня как на потерянного и беспомощного, они видят во мне опасность.

Я должен быть настороже.

— Немия, третий лик, я архангел нежности и любви, — мягкий женский голос аккуратно вытаскивает меня из потока напряжённых, спутанных мыслей, в которых я старался крепко держать оборону.

Передо мной предстаёт молодая женщина и её присутствие моментально меняет атмосферу. Её длинные светлые волосы струятся по плечам; светло-карие глаза смотрят тепло и открыто, но за этой теплотой я чувствую скрытую силу. На ней изящные металлические доспехи, они облегают тело так плотно от шеи до колен, что кажутся второй кожей; золотистая поверхность доспехов отражает свет из зала мягкими бликами, как будто изнутри её окутывает сияние невидимого солнца.

— Я сестра архангела Михаила… сегодня его голос — мой.

Я машинально отмечаю про себя: значит, я ошибся, Немия и Тавия не сестры, хотя внешне они действительно похожи: та же утончённость черт лица и осанка воительниц.

— Приятно познакомиться, девушки, — произношу я вслух.

Немия отвечает ласковой улыбкой, её взгляд мягко скользит по мне.

— Рафаил, третий лик… архангел, — слышу знакомый голос.

Это он говорил с Димитрием, пока я был в отключке. И вдруг всё моё тело словно сжимается изнутри; мышцы напрягаются сами собой, готовясь как будто к удару, под кожей бегут быстрые импульсы, дыхание будто упирается в невидимую стену. Я не понимаю почему, но нутро сопротивляется ему так яростно, будто помнит что-то важное о нём, то, чего я сам пока не знаю.

Я киваю ему коротко и перевожу взгляд дальше.

— Пенамель, третий лик, ангел-хранитель. Моя единственная сила — защищать людей.

Он улыбается открыто и искренне; его присутствие действует на меня успокаивающе после напряжения предыдущих ангелов. Короткие белые волосы ярко подчеркивают смуглый оттенок кожи; карие глаза смотрят прямо и честно. Его тело мощное и крепкое; он облачён в роскошные доспехи с замысловатыми узорами и сияющими драгоценными камнями в инкрустации. Массивные наплечники украшены орнаментами древних символов, а в центре груди сияет яркий кристалл, он пульсирует мягким светом в такт его дыханию.

— Приятно познакомиться, Пенамель.

Он слегка склоняет голову в ответ.

Я выдыхаю и вдруг понимаю: за этим фарсом есть чёткая, пугающая закономерность. Чем ниже чин ангела, тем утончённее их облик, тем прозрачнее черты, почти нечеловеческая красота, и тем чище сияние, обволакивающее их, как предрассветный туман. Те, что повыше, наоборот: простые, даже грубоватые лица, будто вырубленные из камня. Различия проступают даже без слов: кто далёк от Создателя у того в глазах настойчивый, почти болезненный свет, что-то жадное, выжигающее изнутри; а те, кто соприкасается с силой выглядят иначе, словно не до конца уверены в себе, словно боятся остаться без поддержки. Интересный контраст… Но одно радует: хотя бы кто-то из них знает, что такое одежда.

— Итак… теперь переходим к тёмной стороне этого заседания, — тихо смеётся Сатана. Его смех не громкий, но в нём есть что-то глубокое, вибрирующее в груди, как отдалённый раскат грома.

В ту же секунду воздух меняется: в зале становится холоднее, как при внезапно распахнутом окне. Лёгкая, жгучая прохлада медленно ползёт по коже, проникает под футболку. Я перевожу взгляд на их сторону… и что-то внутри меня меняется, будто в теле щёлкает невидимый переключатель. Вместо напряжения и осторожности, странное, почти нелепое чувство покоя. Словно стены зала растворились, и я стою на пороге дома, который помню не разумом, а кожей: запахи, тени, голоса из детства. Тело расслабляется само собой, дыхание становится неожиданно ровным и глубоким.

Я готов к новой волне знакомства.

— Самаэль. Сатана. Твой отец, — произносит он спокойно и тепло улыбается мне, будто между нами нет пропасти. Его улыбка не похожа на ту холодную маску власти, которую я ожидал увидеть. В ней есть что-то личное… слишком личное для того, кто правит тьмой. Во взгляде не ледяная отчуждённость, а некое узнавание, как будто он видит во мне отражение себя самого, и это его тревожит. И в этот момент я начинаю ощущать странную связь между нами, тонкую нить, натянутую где-то глубоко внутри меня.