В понедельник утром я проснулась поздно. В бассейне кто-то плавал. Из своего окна я увидела, как папа глотнул воздуха, глубоко нырнул и снова вынырнул далеко от прежнего места.
– А почему ты дома? – крикнула я из окна. – Почему не на работе?
– Разве не может человек позволить себе маленький отпуск с дочерью? – отозвался папа. – Надевай купальник и поплавай со мной!
Потом мы лежали на полотенцах у бассейна и загорали.
– Кстати, – с улыбкой произнес папа, приподнявшись на локте, – все хотел тебя спросить.
– Спрашивай.
– Что это у тебя там?
Он смотрел на верх моего купальника так, что я покраснела.
– Где?
Он потыкал пальцем в мои бугорки и взял за подбородок:
– Ты там грецкие орехи спрятала, что ли?
– Да ну тебя! – сказала я, прыгнула в бассейн и поплыла к другому бортику, пряча под водой улыбку. Он просто любит пококетничать, вот и все. Что здесь такого? Если миссис Мэсикотт настолько глупа, чтобы купить нам бассейн за папин флирт, то это ее головная боль, а не наша.
Во вторник начался дождь. Весь день мы ездили по делам, но на этот раз для себя, а не для старухи. Из толстого комка банкнот в кармане брюк папа отсчитывал деньги за стулья у бассейна, надувные матрасы, новый раздельный купальник для меня. Уже у кассы в хозяйственном магазине, куда мы принесли все выбранное, папе пришло в голову, что девочка моего возраста должна иметь собственный ключ от дома.
– Подождите, – сказал он продавцу, пробивавшему наши покупки. – Мы кое-что забыли.
Мы пообедали в китайском ресторане, заказав роллы с яйцом, лапшу «Ло Мейн» и печенье с предсказаниями.
– Что у тебя? – спросил папа, когда я разломила свое печенье и развернула полоску бумаги.
– «Улыбка, которую ты посылаешь окружающим, возвращается к тебе». А у тебя?
– «Пустые развлечения только притворяются прочным счастьем». – Папа с досадой бросил свое предсказание в пепельницу. – Что бы это значило, черт побери.
Всю неделю мы играли и плавали, не упоминая про Пети и ссору с мамой. Я начала понимать, отчего отец так вспылил: моя мать кого угодно доведет своей хандрой, нервозностью и привычкой то и дело прыскать спреем в нос. Качаясь на надувном матрасе, я смотрела на папу, на рябившую воду бассейна и думала, что если бы жизнь была справедливой, он бы встретил миссис Норд вместо мамы и женился бы на ней. Они бы жили сейчас счастливо с бассейном и двумя дочерьми, мной и Джанет.
К концу недели папа проплывал бассейн сотый раз, а я приближалась к шестидесяти. Мы сидели на бортике, свесив в воду загорелые ноги. Покрасневшие глаза щипало от хлорки.
– А помнишь, как у меня было свое малярное дело? – спросил отец. – Пока я не начал работать у Лу-Энн?
– У тебя был зеленый пикап, – ответила я. – Мы с мамой привозили тебе обед.
– Верно, – улыбнулся он.
– А почему ты спрашиваешь?
– Не знаю, – ответил он. – Просто подумалось.
Я не хотела, чтобы время вдвоем с папой заканчивалось и чтобы беседа приняла печальный оборот.
– А что ты думаешь об этом? – я нагнулась и брызнула на него холодной водой. Папа зарычал, как лев, и принялся гоняться за мной вокруг бассейна.
Папа позвонил маме вечером в воскресенье. После разговора с ней он передал мне, что она просит привезти меня на Род-Айленд на пару дней.
– Зачем? – заныла я.
– Потому что ты бабушку с Рождества не видела.
– Тоже мне, потеря! Я хочу быть здесь, с тобой!
Папа отвел взгляд.
– Что там у нас на ужин? – спросил он. – Давай закажем пиццу.
Синяк на маминой губе стал желтовато-зеленым.
– Я по тебе соскучилась, дочка, – сказала она. – Что нового? – спросила она.
– Ничего, – пожала я плечами.
– За несколько дней ничего?
– Джанет на следующей неделе устраивает ночной девичник по случаю начала занятий. Я, она и еще шесть девочек.
– А как прошла неделя? Вы с папой говорили?
– Постоянно говорили. Нам было здорово. Ни одной секунды не скучали.
– Он что-нибудь сказал?
– О чем?
– Ни о чем.
В доме бабушки пахло камфарой и повсюду стояли статуэтки святых. На первом этаже, оклеенном старыми безвкусными обоями с розовыми фламинго, вдоль лестницы висели семейные фотографии – по одной рамке на каждую ступеньку. Вот фотография моей матери и ее подруги Женевы Свит: девушки в белых платьях и с прическами сороковых годов обнимают друг друга за талии. Сделанный в день окончания школы снимок младшего брата моей матери, дяди Эдди, утонувшего в девятнадцать лет. Свадебные фотографии папы с мамой и бабушки с дедушкой. Мне почти стало жалко бабушку, торжественно стоявшую в атласном платье рядом с женихом, не ведая, что ей суждено потерять мужа, сына и внука, Энтони-младшего.
– Правда, интересно рассматривать старые фотографии? – спросила мать, увидев, что я стою на лестнице.
– Не особенно, – пожала я плечами.
До самого отъезда я нарочно сидела на диване, тупо уставившись в телевизор, односложно отвечала на вопросы бабушки и гримасничала от ее еды.
В автобусе мать начала болтать, какое у нее было детство и что если бы она могла что-то в себе изменить, то избавилась бы от робости. Бабушка хотела как лучше, но…
– …поэтому когда появился Тони и начал мне названивать, окружил таким вниманием, я просто не устояла…
– Какой сейчас смысл об этом говорить? – вздохнула я.