Невидимый фронт

Глава вторая

Первая встреча

Все было так, как ему говорили. Вот с перекрестка начинается улица Елижбеты. Маленькая, кривая, она пустынна. Темные дома средневековой постройки закрывают ее от солнца. Верхние этажи нависают над нижними, и от этого на улице даже летом всегда царит сырой полумрак. Улица похожа на глубокое, мрачное ущелье. Это впечатление усиливается зелеными пятнами плесени, лежащими на стенах, затхлым запахом, тянущимся из открытых отдушин подвалов.

Днем отсюда не видно солнца, а ночью, наверно, звезд. Хорошо, что хоть фонари есть – такие же старые, как сама улица, покосившиеся.

…Первый от угла фонарь, второй, третий…

Здесь к Дасько должен подойти мужчина в зеленой шляпе и сказать…

– Я прошу извинения, который час?

Дасько даже вздрогнул от неожиданности. Черт возьми, откуда взялся этот субъект?! Должно быть, прятался где-то в подворотне. И вышел оттуда тихо, незаметно, как выползает мокрица…

– На моих часах ровно двадцать одна минута пятого.

– Я еще раз прошу извинить меня, а у вас верные часы?

– Да. Я купил их перед войной. Они отстают не больше чем на тридцать секунд в сутки.

– Значит, я могу поставить свои часы по вашим?

– Да, и не ошибетесь.

Дасько протянул незнакомцу руку.

– Рад встретиться с вами, Денис Кундюк. Вы по-прежнему живете на улице Льва? Как ваша жена и сыновья? Ведь сыновей у вас трое, не так ли? Их зовут Юрко, Кость и Михайло. Жена хорошо перенесла тяжелые военные годы? Ей было трудно, наверно, она же урожденная пани Свидзинская и привыкла к роскоши. Именно из-за нее вы решились в 1935 году на растрату. Так, кажется, вы объясняли следователю криминальной полиции на допросе?

Это был излюбленный прием Дасько – с первой же минуты ошеломить подчиненного, показать, что о нем известно все, что Дасько держит его в руках. Как правило, этот прием действовал успешно, но на Кундюка не произвел особенного впечатления. Кундюк тряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и сердито ответил:

– Бросьте. Это дешевый эффект. Я знаю, что вы скажете дальше. В тюрьме я стал провокатором, выдал пять коммунистов. Потом работал в «двуйке» – контрразведке Пилсудского – и тоже выдавал коммунистов. Пришли фашисты – стал служить в гестапо. И поэтому теперь я должен выполнять все ваши приказания, иначе вы сообщите обо мне советским властям и меня будут судить как военного преступника.

– Вот именно, – не без удовольствия в голосе, с ехидной ласковостью подтвердил Дасько. – Как видите, эта короткая беседа не прошла без пользы для вас. Со своей стороны могу сказать, что вы очень понятливы и хорошо ориентируетесь в обстановке.

Несколько шагов они прошли молча.

Каблуки тяжелых, окованных железом солдатских ботинок Кундюка глухо стучали об истертые временем каменные плиты тротуара. Звук возникал резкий, отрывистый и сразу угасал, как бы сдавленный плотной сыростью ущелья – улицы.

Дасько, чуть отстав, приглядывался к Кундюку.

«Выполз из подворотни, как мокрица, и похож на мокрицу, – думал Дасько. – Неважный у меня помощник».

У Кундюка были короткие ноги, с которых брюки свисали мешком, длинное, вихляющееся на каждом шагу тело, маленькая, приплюснутая у висков голова с бледным, почти бескровным лицом. На этом бледном лице особенно резко выделялись ярко-красные губы, как две черточки. Они блестели влажным блеском – Кундюк чуть ли не ежесекундно облизывал их.

Одет Денис был в серый изрядно потрепанный костюм. Под пиджаком пестрая рубашка с крахмальным воротничком («Воротничок – довольно грязный», – отметил про себя Дасько). На голове – дешевая зеленая шляпа с коричневым шнурком вместо ленты.

– Я должен выполнять все ваши приказания, – после минутной паузы сказал Кундюк. – А я даже не знаю, кем вы посланы и кто вы такой. Кажется, я где-то вас видел.

– Таких людей, как я, – напыщенно ответил Дасько, – не видит никто, но они – видят всех.

Кундюк насмешливо скривил свои красные губы, но ничего не сказал.

– Зовут меня в настоящий момент Роман Дасько. Я учитель, приехавший с Волыни, чтобы отыскать своего брата, которого фашисты заключили в Кленовский лагерь за помощь партизанам. С вами мы разговорились случайно, в парке, я попросился пожить у вас несколько дней. Плачу вам за это тридцать рублей в сутки. Ясно? Все остальное вы узнаете позже.

– Хорошо… – Кундюк хотел добавить еще что-то, но его прервал встречный прохожий, неожиданно обратившийся к Дасько.

– Слушай-ко, где здесь пройти на Госпитальную? – прохожий говорил по-русски, делая округлые ударения на звуке «о».

Дасько резко остановился. Правая рука его незаметно опустилась в карман.

Несколько долгих секунд шпион пристально всматривался в незнакомца. Перед ним стоял старик лет шестидесяти, немного сгорбленный, но, видимо, еще сильный и здоровый. Большие черные глаза его смотрели открыто, бесхитростно, стараясь поймать ускользающий, верткий взгляд Дасько.

– Не разумеешь? – старик попытался перейти на украинский язык. – На Гошпитальную, Шпитальную, по-вашему сказать, улицу, спрашиваю, как пройти?

– Не знаю, – отрезал Дасько и, повернувшись на каблуках, зашагал прочь.

Старик остался стоять на месте. Вид у него был обескураженный и немного обиженный.

– Напрасно вы с ним так грубо обошлись, – сказал Курдюк, когда они завернули за угол и старик скрылся из вида. – Можно навлечь на себя подозрение. Большинство кленовцев, особенно простолюдины, очень вежливо и доброжелательно относятся к русским.

«О, да он и трус в довершение всего, – окончательно раздражаясь, подумал Дасько. – Неужели мне не могли подобрать более надежного человека?»

– Чье же подозрение я могу на себя навлечь? – процедил сквозь зубы Дасько. – Милиции? И меня оштрафуют за нарушение правил социалистического общежития. Так, кажется, у них это называется?

Кундюк не обратил внимания на пренебрежительный тон своего собеседника. Понизив голос и склонившись на ходу к уху Дасько, он сказал:

– Подозрение чекистов.

Дасько улыбнулся снисходительно, даже ласково, и в то же время презрительно дернул плечами.

– Я работал в Англии, и меня не поймала «Интеллидженс сервис». Десятки раз я обводил вокруг пальца ту самую «двуйку», которой вы служили верой и правдой. В Америке я оставлял в дураках лучших агентов Федерального бюро расследований. А вы хотите, чтобы я боялся русских чекистов!

– Вы должны знать, как быстро и умело они ликвидировали вражескую агентуру у себя в тылу.

– Так то были гитлеровцы. Они оказались глупы. И я глуп, что связывался с ними. Теперь я сумею это исправить.

Кундюк вздохнул и ничего не ответил.

Разговаривая, они вышли в центр города. Дасько с любопытством оглядывался вокруг.

Всего лишь два месяца назад советские войска вступили в Кленов. Фронт ушел на запад, но город жил суровой и напряженной боевой жизнью.

Среди прохожих было много военных. С горечью и злобой отмечал Дасько взгляды гордости и уважения, которыми провожали штатские каждого военного. На бульварах не было праздных гуляк, которые в прежние годы заполняли улицы, как только солнце начинало идти к закату. На стенах домов еще розовели не успевшие потемнеть от непогоды оспины выщербленной пулями, осколками снарядов штукатурки. Все говорило о том, что еще совсем недавно была здесь война. Но в то же время не ощущалось той свинцовой тяжести, предчувствия мрачного будущего, что наблюдал Дасько в городах фашистского тыла. Кленов начинал жить напряженной, трудовой, но полной радости и надежд жизнью.

Под опадающими каштанами кричали дети, сбивая с веток большие, покрытые иглистой кожурой плоды. Девушки задорно улыбались офицерам. Из репродукторов лилась лихая мелодия украинской песни.

Дасько помрачнел еще больше. Не в первый раз, – всегда было так, – зрелище чужой радости будило в нем злобу. Если смеялись, ему казалось, что смеются над ним – над его нескладной фигурой с длинными болтающимися руками, тупым шишковатым носом, узкими, всегда настороженными глазами. И тогда Дасько хотелось ударить того, кто смеется, оскорбить его, увидеть, как вместо радости лицо человека исказит обида и боль.

Сейчас, шагая по залитым теплым осенним солнцем улицам, Дасько думал о том, что если удастся дело, которому он решился служить, то в городе все станет по-прежнему. Эта челядь уйдет к себе на окраины, где ей и место, он – Дасько – будет опять разъезжать на удобной черной автомашине, его имя будет наводить на всех ужас, перед ним будут заискивать, как перед хозяином жизни.

Кундюк тоже погрузился в свои мысли – очень невеселые, судя по тому, как он мрачно покачивал головой и еще чаще, чем обычно, облизывал тонкие красные губы.

Так они миновали центр, спускаясь вниз, к Подзамчью.

– В одном вы ошиблись, – с тщательно скрытой насмешкой сказал Кундюк. – Я живу уже не на улице Льва. Вот мой дом, вернее дом, где я живу, – сказал он, вводя Дасько в грязноватый, выкрашенный масляной краской до высоты человеческого роста вестибюль. Серый потолок с едва заметными от толстого слоя пыли следами росписи нависал над головой. Каменная лестница с железными перилами вела на второй этаж. В воздухе стоял тяжелый, затхлый запах.

– Ну и ароматы у вас, – не утерпев, заметил Дасько.

– Мы с женой варим мыло и продаем на базаре, – виновато ответил Кундюк. – Не пойду же я работать на их завод, а как-то существовать надо?!

Дасько пожал плечами. Кундюк уже успел заметить, что это его любимый жест, по мере надобности выражавший все оттенки настроения – от гнева до веселости, если только можно было представить Дасько веселым.

На втором этаже они остановились. Куидюк прислушался, нет ли кого внизу, и медленно постучал три раза. Потом еще дважды – быстро.

Ждать пришлось долго. Терпение Дасько истощалось, когда, наконец, в круглом дверном отверстии – глазке – поднялась заслонка и кто-то внимательно стал осматривать пришедших.

– Это я, Анеля, открой, – сказал Кундюк.

Загрохотал засов, щелкнул дверной замок, за ним другой. Дверь чуть приоткрылась, сдерживаемая цепочкой.

– Ничего, ничего, – снова заговорил Кундюк. – Со мной гость.

Только после этих слов дверь отворилась окончательно. Как ни было темно в вестибюле, здесь, в передней квартиры Кундюка, оказалось еще темнее. В первый момент Дасько не увидел ничего. Только когда глаза немного привыкли, он начал осматриваться.

Маленькая передняя создавала такое впечатление, будто сюда снесли из разных комнат мебель, свалили кое-как и оставили.

У стен, оставляя узкий проход, в который еле-еле мог протиснуться человек, стояло три шкафа. На одном из них лежал вверх ножками ломберный стол под красное дерево, с покоробившейся от сырости лакировкой. На другом шкафу хозяева поместили несколько рыжих чемоданов. Возле двери поблескивали тусклым золотом две большие рамы без картин. Все это было старое, грязное, ветхое. На вещах – чемоданах, шкафах, рамах – лежал толстый слой пыли. Видно было, что этот хлам лежит здесь давно, им никто не пользуется.

Осмотрев переднюю, Дасько перевел взгляд на хозяйку, женщину лет сорока пяти, старавшуюся казаться «дамой без возраста». Высокая, худая, она держалась прямо и чуть надменно, причем чувствовалось, что в случае надобности эта надменность может смениться самым откровенным подобострастием. Острые черты лица, мелкие зубы, длинный хрящеватый нос придавали Анеле сходство со злобным и пронырливым животным. Пестрая повязка скрывала ее грязноватые волосы. Одета жена Кундюка была в серое летнее пальто, перепоясанное тонким засаленным кожаным ремнем.

– Познакомься, Анеля, – сказал Кундюк. – Это господин Дасько с Волыни, мой старый знакомый. Он поживет у нас немного.

Анеля бросила на Дасько недружелюбный взгляд и, не вымолвив ни слова, ушла в боковой коридорчик. За коридорчиком помещалась кухня – Дасько догадался об этом потому, что оттуда пахло газом и слышалось громыхание передвигаемых Анелей кастрюль.

– Однако бывшая пани Свидзинская не из любезных, – криво усмехнувшись, сказал Дасько.

– Время сейчас знаете какое, – извиняющимся тоном ответил Кундюк. – Каждого приходится бояться. К тому же она не знает, кто вы.

– А, кстати, как вам сообщили, что я приеду?

– Перед самой эвакуацией города ко мне явился человек и приказал каждое пятнадцатое число в продолжение двух лет быть в двадцать минут пятого на улице Елижбеты. Он мне и дал пароль.

– В продолжение двух лет! Как видите, я не заставил вас ждать так долго. Вы должны ценить мою вежливость и относиться ко мне хорошо.

В последних словах Дасько прозвучала открытая угроза. Хотя Кундюк понял и оценил эту угрозу, он сделал вид, что ничего не заметил и посчитал слова Дасько шуткой. Кундюк даже засмеялся. Смех у него был хриплый, невеселый, короткий.

– Пройдемте в столовую.

Эта комната была довольно светлой и широкой, но казалась тесной из-за большого количества мебели. В центре стоял накрытый кружевной скатертью овальный обеденный стол, на нем лежала большая раковина-пепельница и полинявший бархатный альбом для фотографий. Чуть ли не половину комнаты занимал широкий клеенчатый диван со спинкой. Обивка дивана порвалась, из спинки вылезал волос и куски мочалки. Справа от дверей выстроилось несколько кресел, маленький круглый столик, опять-таки с бархатным альбомом, кушетка, покрытая небольшим ковриком украинской работы, вышитыми гарусом подушками, пыльными пуфиками. Впрочем, пыльными были не только пуфики. Когда уставший Дасько, не ожидая приглашения хозяина, опустился на заскрипевший диван, над ним поднялось целое облако пыли, такое густое, что Дасько чихнул.

Кундюк сел в кресло, вытянув свою длинную спину, положив длинные худые руки на колени, по привычке продолжая часто облизывать тонкие красные губы.

Дасько вынул папиросу и закурил. Синие кольца дыма потянулись вверх, цепляясь за стекляшки большой базарно-пестрой люстры.

– Прежде всего давайте поговорим о том, где вы меня устроите, – сказал Дасько, ловко выпуская плотные кольца дыма. – Должен признаться, что люблю комфорт – это моя слабость, а у вас, кажется, не особенно…

Кундюк мысленно выругался. С каждым часом этот тип становился для него все более ненавистным. Наглец, держится как хозяин. Да, в сущности, он и есть хозяин Кундюка. Пора привыкнуть к такому обращению. Разве лучше вел себя с Кундюком пан Матусяк-Зборовский из «двуйки»? А гестаповские шпики? Среди своих они были самой последней шушерой, а с Кундюком корчили из себя чуть ли не генералов. Вот и Дасько, явившийся неизвестно откуда, неизвестно, кто такой, хамит в доме Кундюка. И имеет на это право – право сильного. Захочет Дасько, и Кундюку придется встретиться с вдовами тех, кого он послал на расстрел, смотреть в глаза выданных им и изувеченных в гестапо. Нет, что угодно, любое унижение, любая мерзость, только не это! Надо молчать, и пусть Дасько делает, что хочет.

Кундюк глубоко вздохнул, облизал губы и, стараясь изобразить любезную улыбку, сказал:

– Мы вам отведем самую лучшую комнату, где раньше была гостиная.

– Там один выход или два?

– Два, два, – поспешно ответил Кундюк. – Прямо из гостиной можно попасть на кухню, а оттуда парадным ходом на улицу или черным – во двор. К нашему двору примыкает разбитый бомбой дом. Там очень легко скрыться.

– Это хорошо.

Оба замолчали. О чем им было еще говорить?

Из кухни появилась Анеля. С плохо скрытым раздражением она ставила – швыряла – на стол приборы, хлеб, масленку, на дне которой осталось чуть-чуть масла.

– Где же ваши сыновья? – спросил Дасько.

– Я их отправил в деревню к родственникам.

– У вас есть родственники в селе? – оживился Дасько. – Как они живут?

– Плохо. В селе скоро будет колхоз. Тех, кто раньше считались первыми людьми, теперь и слушать не хотят. Зажиточному хозяину стало трудно.

– А ваши родственники из зажиточных? Куркули, как сейчас говорят? – съехидничал Дасько, пожимая плечами.

– Да, – хмуро мотнул головой Кундюк.

Остальная часть обеда прошла в молчании. Кундюк ел мало, облизывал свои тонкие губы, переглядывался с женой. Она молча катала по столу хлебные шарики. Один Дасько чувствовал себя неплохо. Он любил это ощущение – знать, что люди боятся тебя, зависят от тебя, хотя в душе их и клокочет ненависть.

Поев, Дасько встал, потянулся, не стесняясь присутствием женщины, и потребовал, чтобы Кундюк показал ему комнату.

Уже стемнело, и, прежде чем зажечь свет в гостиной, Кундюк опустил плотные шторы.

– Военное время, светомаскировка, – объяснил он. – А это очень кстати – никто из соседей не заметит вас вечером через окно.

Эта комната не отличалась убранством от других – та же теснота, то же нагромождение аляповатой дрянной мебели. Только диван здесь был без спинки и поновее, чем в столовой.

– Спать будете здесь, – показал Кундюк на диван. – Сейчас Анеля вам постелит.

Первым делом Дасько осмотрел двери – узкие, давно не крашенные. В каждой из них торчал ключ. Можно было запереться и снаружи и изнутри. Выйдя на кухню, Дасько проверил запоры. Они тоже казались надежными. После этого он потушил свет и, осторожно приподняв штору, выглянул в окно.

Двор был маленький, заросший бурьяном. Одинокая яблоня раскинула над бурьяном свои ветви с уже начинающими опадать листьями. По ту сторону двора виднелись бесформенные развалины – кусок отрезанной, как ножом, стены, груда битого кирпича, искривленные пожаром листы кровельного железа. В случае преследования стоило только перебежать двор, чтобы найти себе убежище среди обломков стен или в подвале, безусловно сохранившемся благодаря прочному фундаменту.

Дасько удовлетворенно пожал плечами, опустил штору и снова зажег свет.

– Квартирой я доволен, – сказал он Кундюку, все время молча стоявшему за его спиной. – О делах мы поговорим завтра. Сейчас хочу вам напомнить только об одном, чтобы внести окончательную ясность в наши отношения. Как я уже успел заметить, мое присутствие особенно вас не восхищает. Но знайте: если вы выдадите меня, я выдам вас. Если вы попытаетесь подстроить мне какую-нибудь ловушку или просто убить меня, то есть люди, которые все равно выдадут вас и тем отомстят за меня. Вы в крепких руках, Кундюк, и самое умное, что вы можете сделать, – это беспрекословно выполнять мои приказы. За это вас ждет награда. Ну, поняли? – Последние слова Дасько проговорил особенно четко и раздельно, глядя в упор на Кундюка.

Кундюк хотел отвести взгляд и не мог. Из узких щелок под нависшим лбом на него глядели глаза убийцы.

– Значит, поняли? – повторил Дасько. – Никаких фортелей.

– Вы напрасно говорите мне это, – притворяясь обиженным, сказал Кундюк. – Я всей душой готов бороться за Украину.

– Вот-вот, – засмеялся Дасько. – Правильно. Тем более что об Украине ни вы, ни я никогда не думаем. Но за такие слова платят долларами, а доллар – очень хорошая монета, могу вам сказать по собственному опыту. А теперь – спать. Я устал.

Глава третья

Капитан Дрига оставляет свой полк

За несколько дней до того, как на улице Елижбеты произошла встреча, оказавшая влияние на судьбы многих людей, капитан Ростислав Дрига выписался из госпиталя.

Капитан ждал выписки с нетерпением. В бою под Кленовом осколок снаряда противотанковой пушки надолго приковал Дригу к больничной койке. Полк ушел дальше. Товарищи писали, что скоро конец войне и Дриге надо торопиться выздоравливать, если он вместе с ними хочет попасть в Берлин.

Капитан тяжело переживал вынужденное бездействие. Это было его четвертое ранение за войну, но сейчас, когда приближалась заветная цель – победа, казалось особенно обидным оставаться далеко в тылу, проводить дни в чтении, беседах.

Время текло необычно медленно, неторопливо: от завтрака – к обеду, от обеда – к ужину. В перерывах между этими нехитрыми занятиями Дрига вспоминал товарищей, строил предположения – присвоили или нет полку звание гвардейского (слухи об этом были в штабе дивизии, еще когда подходили к Кленову), гадал, что сейчас делают полковые друзья, с которыми так сжился Ростислав за боевые годы.

Мысли о товарищах настраивали на лирический лад. Дрига даже попытался писать стихи, однако ничего не получилось. Тогда он перешел на прозу – на повесть о своей жизни.

Попросив санитарку Богданну купить в городе хорошую клеенчатую общую тетрадь, Ростислав аккуратно вывел на первом листе заглавие: «Моя жизнь. Повесть в трех частях. Сочинение капитана Дриги». На втором листе он так же аккуратно и красиво написал: «Я родился в небольшой деревне на берегу Буга. Деревня наша находилась на территории бывшей панской Польши».

Дальше этого дело не пошло. Дриге хотелось рассказать очень многое. Отец его всю жизнь батрачил на кулака Стефанишина. Сам Дрига, чуть только подрос, тоже пошел в наймы – пасти кулацкое стадо. Летними вечерами, когда коровы и овцы были загнаны по дворам, Ростислав до звезд сидел на крыльце с букварем, разбирая трудные и непонятные буквы, которые ему показал солдат Дмитро – чуть ли не единственный грамотный человек в селе, если не считать ксендза и «пана посторункового» – полицейского.

Двадцатилетним парнем Ростислав решил бросить родное село и уйти на заработки в Кленов. Заработков он не нашел – в городе хватало своих безработных. Пришлось голодать, перебиваться кое-как до самого тридцать девятого года. Когда Кленов стал советским, Дрига поступил на завод. Днем работал, вечерами учился, был принят в комсомол. Началась война – Ростислав ушел из Кленова солдатом Красной армии.

После окончания неудачных литературных опытов в госпитале стало еще скучнее, и всей душой Дрига рвался на фронт.

– Как дела, капитан? – спросил Дригу главный врач, вызвавший Ростислава, чтобы еще раз осмотреть перед выпиской.

– Прекрасно, товарищ подполковник медицинской службы.

– Да, действительно неплохо, – согласился врач, ощупывая мускулы бедра на месте зажившей раны. – Так не больно? А так? Так? Что ж, через неделю сможете делать двадцатикилометровые марши.

– Значит, снова в свой полк, в пехоту-матушку? Это хорошо. А то я боялся, что из-за ноги в какие-нибудь другие войска переведут. Обидно было бы уходить: всю войну в этом полку провел, как родная семья он для меня.

– Насчет полка не знаю. – Врач взял со стола небольшую бумажку, на которой крупным размашистым почерком было что-то написано. – Мне приказано направить вас к полковнику Всеволодову.

– Всеволодову? Кто это такой?

– Там все узнаете. Вот адрес.

Капитан, недоумевая, вертел в руках предписание. Он был встревожен и немного расстроен, не зная, зачем понадобился неизвестному полковнику.

Однако приказ есть приказ. Его надо выполнять. Выйдя из госпиталя, после того как были окончены все необходимые формальности, капитан направился прямо в указанное место.

Наступал тихий вечер начала осени. Дрига с особым удовольствием человека, к которому возвратились силы и здоровье, оглядывался вокруг, четко печатая шаг по тротуару.

После долгого пребывания в госпитале ему казались необычайно веселыми и нарядными кленовские улицы, красивыми костюмы прохожих, звонким и заразительным девичий смех.

Ростислав Дрига ушел из Кленова в сорок первом году, когда фашистские части уже ворвались на окраины города. На всю жизнь запомнились Ростиславу дымы пожаров над горизонтом, пустынные кварталы, едкая пыль и зной дорог отступления. И потом, далеко на востоке, где вел бои полк Дриги, Ростислав не переставал думать о Кленове, надеяться и верить, что снова вернется в этот город.

Теперь, наконец, Дрига шагал по кленовским улицам, с искренней радостью отмечая, что город сравнительно мало пострадал от войны.

Средневековые дома на площади Рынок хранили вечное, чуть нахмуренное спокойствие. Ратуша вздымала ввысь свою стройную четырехугольную башню. Над башней, в пепельной голубизне неба, реял большой красный флаг.

Недалеко от ратуши стоял костел. Ядра, которыми Богдан Хмельницкий когда-то обстреливал княжеский замок-крепость, висели на своих цепях, напоминая о бурной и мятежной истории города. Готический шпиль костела – угловатый, мрачный, нескладный – тянулся к облакам.