Между двумя мирами

Часть 2. Залог

Утро началось не с солнца.

С солнцем в этом доме вообще мало что начиналось. Сначала включались кондиционеры, выравнивали воздух до нужной температуры. Потом шёл мягкий, ровный шум стиральных машин, кофе-машин, душей в гостевых спальнях. Дом просыпался как машина, прогоняя программу самотестирования.

Её разбудил не звук, а свет.

Планшет на тумбочке загорелся сам, мягким голубоватым прямоугольником, выжигая темноту.

На экране – расписание.

ДЕНЬ 1 / 18

до церемонии

Ни даты, ни дней недели. Только счётчик. Как в тюрьмах, где заключённые чертят палочки на стене, только здесь стены чертят палочки за тебя.

08:00 – утренний брифинг с координатором свадьбы

09:30 – примерка (основной комплект)

11:00 – консультация по ювелирным изделиям (обязательно)

13:00 – обед (семья)

15:00 – встреча с юристом (контракт)

17:00 – частная встреча с Вираджем Сингхом (без прессы)

20:00 – ужин (семья, ближайший круг)

Внизу, мелко, почти нечитабельно:

22:30 – отдых

Она хмыкнула. Отдых вообще не был временем. Для них отдых – это просто участок, где её никто не трогает, но всё равно учитывает.

Села. Ноги коснулись пола – гладкий, холодный мрамор, по которому не видно следов. Здесь вообще ничего не оставляло следов, кроме денег.

В ванной зеркало включилось, как только она вошла. Камера подсветки поймала её лицо, выровняла тон, убрала тени под глазами на экране. На долю секунды она увидела не себя, а отредактированную версию. Без синевы, без усталости.

– Доброе утро, мисс Радж, – сказал мягкий женский голос сервиса. – До вашей свадьбы осталось восемнадцать дней.

Она посмотрела себе в глаза – живые, тёмные, с красными прожилками от недосыпа – и медленно провела ладонью по стеклу.

– Ошибка в формулировке, – сказала она. – До казни.

Зеркало не ответило. Оно умело только льстить, а не спорить.

Она умылась ледяной водой, не потому что так полезно, а потому что нужно было проснуться окончательно. Надела простое лёгкое платье – то, в котором было легче забыть, что на неё сегодня будут навешивать золото и шёлк, как декорации на манекен.

Завтрак подавали в малой столовой. Отец уже был там. Не за столом – у стены, на которой висела карта. Не географическая – карта активов: стрелки, логотипы, маленькие огоньки филиалов, заводов, складов. Мир, где вместо стран были его компании.

Он смотрел не на неё, когда она вошла, а на логотип одной из точек – «Singh Logistics & Security».

– Ты поздно, – сказал он, хотя она пришла точно по времени.

– Я вовремя, – спокойно ответила она, садясь.

Стол ломился от всего. Фрукты, свежие лепёшки, омлет, йогурт, соки. Она взяла только чай и кусочек тоста. Аппетит здесь слишком часто использовали как аргумент.

Отец повернулся к ней, наконец оторвав взгляд от карты.

– Восемнадцать дней – мало, – сказал он. – Но достаточно, если не тратить их на истерики.

– Я не устраиваю истерики, – сказала она. – Просто иногда задаю вопросы. Ты всегда говорил, что правильные вопросы – основа бизнеса.

– Бизнес – да, – кивнул он. – Семья – нет.

Он подошёл ближе, положил на стол перед ней папку. Тонкую, серую. Не свадьба. Документы.

– Здесь то, чего ты, наверное, не хочешь знать, – сказал он. – Но я всё равно покажу. Чтобы потом не было разговоров о том, что тебя никто не предупреждал.

Она посмотрела на папку, потом на него.

– Давай, – сказала она.

Он открыл. Первой была фотография. Не их. Не Вираджа. Не её.

Чужой мужчина в костюме, в наручниках. Фотография из газеты. Заголовок: «Арестован лидер группировки…» – название она знала с детства, по шёпоту взрослых и неофициальным новостям. Люди, которые когда-то контролировали пол-города.

– Десять лет назад, – сказал отец, – они были силой. Но мир меняется. Их люди теперь работают с нами. Кто отсидел своё – в охране. Кто умел считать – в логистике. Кто умел причинять боль – в переговорах.

Он перевернул страницу. Список компаний. Внизу – «Singh Infrastructure & Health Solutions».

– Вирадж вырос в этой системе, – сказал он. – Но он не такой, как его дядя. Он… адаптировался. Он не стреляет. Он подписывает.

– Утешило, – сухо ответила она. – Меня продают не бандиту, а эволюционировавшему бандиту.

Отец остановился, посмотрел прямо.

– Не продаю, – сказал он тихо. – Плачу долг.

Он перебрал несколько листов, достал другой документ. Чёрно-белая копия договора.

– Пять лет назад, когда один наш завод сгорел, – напомнил он, – страховая отказалась платить. Конкуренты выросли. Полиция вдруг заинтересовалась старыми делами. Я собирался потерять всё. Выпрыгнуть с этого красивого балкона – вот и вся перспектива. Тогда ко мне пришёл человек. От имени семьи Сингх. И сказал: «Мы можем сделать так, что дела исчезнут. Что конкуренты потеряют интерес. Что полиция займётся другими. Но взамен…»

Он посмотрел на неё, не мигая.

– Они попросили тебя. Тогда ты была в Лондоне, училась, считала себя свободной. Я подписал. Потому что предпочёл дочери жизнь с человеком, который держит город за горло, чем её сиротскую жизнь без средств. Или смерть.

Она молчала. Чай в чашке успел остыть. Внутри поднималась тошнота – не от факта сделки, от того, как спокойно он об этом говорил.

– Ты подписал контракт мной, – сказала она. – Даже не спросив, согласна ли я быть товаром.

– Ты – не товар, – резко ответил он. – Ты – залог. В этом мире не существует чистых связей. Всё за что-то.

Он потянулся к папке ещё раз. На этот раз достал фотографию.

Она знала этого мужчину.

Черно-белая, размазанная, с камеры наблюдения в аэропорту. Русский. Высокий, в чёрной рубашке, с сумкой через плечо. Серьёзное лицо. Внизу подпись: «ARTEM PETROV – IT SPECIALIST (GERMANY))».

Сердце на секунду пропустило удар. Мир качнулся, потом стал обратно, только уже чуть под углом.

– Это не он, – сказала она. – Это похожий.

– Не надо, – сказал отец. – Я в курсе. Я всегда был в курсе. И пятнадцать лет назад, и сейчас.

Он перелистнул ещё пару распечаток. Скриншот из гостевого списка отеля. Скриншот из переписки у координатора. Фотография, где Артём стоит в холле Raj Tower, спиной к камере, но профиль угадывается.

– Если ты думаешь, что можно устроить маленькую личную революцию, – голос отца стал жёстче, – и никто не пострадает, ты ошибаешься. У Вираджа очень простая логика. Если кто-то трогает то, что он считает своим, он ломает ему пальцы. Если кто-то пытается забрать – ломает шею. А если кто-то представляет угрозу его статусу – исчезает. Полиция, пресса, суд – всё это декорации. Ты понимаешь?

Она смотрела на фотографию. На знакомый профиль.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнесла она, – что если я скажу «нет», он начнёт с него.

– Он уже начал, – сказал отец. – Фотографии не делают для альбома. Их делают, чтобы помнить лица. Я говорю тебе это не как бизнесмен. Как отец. Если ты будешь упрямиться, первым исчезнет твой русский. Потом… остальное.

Он сложил фотографии в папку, аккуратно, как бумажные ножи, которыми только что резал ей кожу.

– Ты всегда говорила, что хочешь выбирать сама, – продолжил он уже спокойно. – Вот твой выбор. Либо ты входишь в этот брак и получаешь власть внутри очень опасной структуры, где, возможно, ещё сможешь что-то изменить. Либо ты устраиваешь красивый жест и теряешь всех, кого ещё можно спасти.

Она усмехнулась. Сухо, без радости.

– Ты торгуешь моей совестью, – сказала она. – Оптом.

– Я торгую твоей жизнью, – поправил он. – И жизнями тех, кто вокруг тебя. Совесть – это роскошь бедных.

Он закрыл папку и пододвинул её обратно к себе.

– Восемнадцать дней, – повторил. – Потом выбор станет необратимым. Для всех.

Он ушёл, оставив её за столом одну. Чай остыл окончательно. Она смотрела на карту на стене, на стрелки, на логотипы, и вдруг ясно увидела: в этой схеме нет её. Есть только линии.

Сад был единственным местом, где ещё оставалось нечто вроде воздуха. Настоящего, а не отрегулированного. Влажность, запах земли, пряный аромат жасмина, который высаживали не для презентаций, а когда-то просто потому, что бабушка любила.

Мать сидела на скамейке под старым манговым деревом. В руках – чашка чая, липкая от конденсата. Она держала её двумя руками, как будто грелась, хотя было жарко.

Дивья подошла, не спеша. Это была тонкая игра – не бежать и не идти слишком медленно. Любое движение могло быть замечено из окон.

– Тебя ждут на примерку, – сказала мать, не поднимая глаз.

– Пусть подождут, – ответила Дивья и села рядом.

Секунду они просто сидели. Слушали птиц и далёкий шум дороги. Потом мать тихо втянула воздух.

– Я слышала, он показал тебе бумаги, – сказала она. – Он всегда думает, что если положит всё на стол, то это отменяет… – она запнулась, подбирая слово, – кровь.

– Ты знала? – спросила Дивья.

– Про долг? Да, – кивнула мать. – Про мальчика? – она всё-таки подняла взгляд. – Тоже.

Они встретились глазами. В них было столько лет невысказанного, что любое слово казалось кощунством.

– Почему ты ничего не сказала? – спокойно спросила Дивья.

Мать отвела взгляд, посмотрела на манго, на листья.

– Потому что я однажды уже сказала лишнее, – тихо ответила она. – Твоему брату.

Имя повисло, не прозвучав. Викас был как призрак, о котором говорили всегда в полтона.

– Он был слишком похож на тебя, – продолжила она. – Тоже думал, что можно изменить правила, если очень стараться. Сначала пытался изнутри. Потом… – она сжала чашку так, что костяшки пальцев побелели, – потом решил уйти. Не из дома. Из игры.

– Его убили? – прямо спросила Дивья.

Мать тихо засмеялась. Звук был ломким, как стекло.

– Если бы, – сказала она. – Умереть – это ещё какая-то форма свободы. Его… забрали. Куда-то, где люди не возвращаются. Не потому, что не могут. Потому что нельзя.

Она посмотрела на дочь снова, в этот раз прямо, без защит.

– У меня нет доказательств, – сказала она. – Только тишина, которая осталась после. Тишина, которая гуще, чем любая смерть. И твой отец, который молчит, когда я спрашиваю. Молчит так, что становится страшнее, чем если бы он кричал.

По щеке скатилась слеза. Она вытерла её тыльной стороной ладони, раздражённо, как будто это был пот.

– Беги, – вдруг сказала она. – Пока можешь.

Слово прозвучало так неожиданно, что сад будто на секунду замер.

– Куда? – спокойно спросила Дивья. – В Лондон? В Европу? Ты знаешь, насколько длинные у них руки.

– Не туда, – покачала головой мать. – Туда, где ты ещё… ты. Пока она совсем не умерла.

Она не сказала «девочка». Но они обе поняли.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Мать вздрогнула, быстро поставила чашку на столик.

– Иди на примерку, – сказала она ровным голосом. – Тебя ждут.

Когда Дивья поднялась, мать тихо добавила:

– Если… если ты всё-таки решишь… не соглашаться… – она снова замялась, – не верь никому, кто говорит, что всё решат за тебя. Даже мне.

Ресторан, куда привезли её на «частную встречу» с Вираджем, был не из тех, про которые пишут в журналах. Он не был красивым. Он был правильным.

Чёрные стёкла, закрытая парковка, охрана, которая не спрашивала документы, потому что и так знала каждого по лицу. Внутри – полумрак, массивные столы, толстые скатерти, звук глушился коврами и тяжёлыми шторами. Место, куда приходят говорить о вещах, которые не должны просочиться наружу.

Вирадж уже ждал. Без родителей, без свиты. В белой рубашке, закатанные рукава, на запястье – дорогие часы. На лице – улыбка, отрепетированная до идеальной непринуждённости.

Он поднялся, когда она вошла, подошёл, чуть склонил голову.

– Ты выглядишь усталой, – сказал он. – Свадебные подготовительные работы изматывают сильнее, чем сама свадьба.

– Я ещё не невеста, – ответила она. – Пока только часть презентации.

Он усмехнулся, оценив точность.

– В этом ты вся, – сказал. – Вместо того чтобы говорить про цвет цветочных композиций, ты говоришь про структуру сделки.

Они сели. Официант бесшумно появился, принял заказ, исчез. Всё происходило так, будто мир привык обслуживать их мысли.

– Твой отец волнуется, – начал Вирадж, наливая себе воды. – Не за деньги. За тебя.

– Странно, – сказала она. – По его словам, именно я – ответ на все его волнения.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

– Ты злишься, – констатировал он, без осуждения. – Это нормально. Любая интеграция вызывает сопротивление системы.

– Ты сейчас о браке или о своих клиентах? – спросила она.

– О том и другом, – легко ответил. – Брак – самый древний договор. Просто раньше в нём было меньше юристов.

Он говорил уверенно, спокойно, как человек, который никогда не просыпался в холодном поту посреди ночи. Который точно знал, что мир под ним не провалится, потому что если начнёт проваливаться, он первым поставит подпись под решением, кого скинуть.

– Мне сказали, – она сделала вид, что говорит между прочим, – что твои связи в городе весьма… обширны.

– Слово «обширны» мне нравится больше, чем «опасны», – улыбнулся он. – Да, у меня много друзей. В полиции, в мэрии, в больницах, в порту. Это не преступление – иметь друзей.

– А иметь людей, которые исчезают? – спокойно спросила она. – Это тоже не преступление?

Он не стал притворяться, что не понимает.

– В каждом городе есть люди, которые исчезают, – пожал плечами. – Некоторые уезжают. Некоторые прячутся. Некоторые… – он задумчиво повертел стакан, – оказываются не в том месте и не в то время. Но это не наша с тобой тема.

– Уверен? – она наклонилась чуть вперёд. – Я ведь выхожу замуж не за пустое место. Если я войду в твой дом, в твою семью, я автоматически стану частью тех решений, которые вы принимаете.

Он посмотрел на неё внимательно, без улыбки.

– Вот почему я согласился на этот брак, – тихо сказал он. – Ты это понимаешь? Мне нужен не красивый аксессуар. Мне нужна женщина, которая понимает, что такое решения.

Он сделал паузу. Потом добавил, уже другим тоном:

– Кстати, о решениях.

Он достал из внутреннего кармана маленькую, узкую коробочку. Чёрный бархат, никаких логотипов.

Поставил на стол, подвинул к ней.

– Открой, – сказал.

Она ожидала кольцо. Или браслет. Любая девушка на её месте ожидала бы украшение. Даже та, которой не нужна ни одна драгоценность в этом доме.

Внутри лежал не бриллиант.

Тонкий, изящный кинжал с узким лезвием и вычурной рукоятью. Не игрушка – рабочий инструмент. На металле – гравировка, на ручке – камень, по цвету подходящий к её любимым серьгам.

Она посмотрела на оружие, потом на него.

– Оригинальный способ сделать предложение, – сказала. – Намекаешь, что я могу отказаться?

– Наоборот, – ответил он. – Намекаю, что в мире, где мы живём, быть беззащитной – роскошь, которую не может позволить себе даже моя жена.

Он наклонился ближе, говоря тихо, так, чтобы не услышал даже тот, кто точно подслушивал.

– Здесь много людей, которые захотят причинить тебе вред, просто потому что ты рядом со мной. Или с твоим отцом. Или потому что ты когда-то была рядом с… – он чуть качнул головой, – другим человеком. Я знаю о нём. И поверь, он знает обо мне.

Сердце ударило в горло. Она заставила себя не моргнуть.

– Ты говоришь о русском консультанте? – спросила так, будто это ничего не значило.

Он усмехнулся.

– В нашем городе трудно оставаться незамеченным, если у тебя такой взгляд, – сказал он. – Я видел, как ты смотрела на него в зале. И как он смотрел на тебя. Я не ревную. Я считаю факты.

Он чуть сжал пальцами край стола.

– Передай ему, – тихо добавил он, – если будет возможность. Здесь много мест, куда можно человека пригласить поговорить. У меня, например, в подвале есть замечательная комната. Звук туда не проходит. Если он вежливо уедет – никто туда не попадёт. Если решит играть в героя… – он не договорил. И не требовалось.

Она медленно закрыла коробочку с кинжалом.

– Звучит так, будто ты уже считаешь меня своим посланником, – сказала.

– Я считаю тебя человеком, который понимает, что такое последствия, – ответил он. – Я не хочу войны. Ни с ним, ни с тобой, ни с твоим отцом. Мне нужна стабильность. Для этого иногда приходится делать ставки. Ты – моя ставка. А он – побочный эффект.

Он снова улыбнулся. Улыбка была тёплой. Если забыть, о чём они только что говорили.

Ночью дом становился тише. Не потому, что засыпал. Просто большинство видимых процессов останавливалось, а невидимые – усиливались. Охрана меняла смену. Сервера, где хранились все их жизни, уходили в ночной режим. По коридорам проходили люди в мягкой обуви, проверяя запоры и датчики.

В её комнате было светло. Не от ламп – от ткани.

Свадебное сари лежало на кровати, переливаясь золотом и красным, как будто на неё вылили расплавленный металл. Примерку перенесли на вечер – церемониймейстер считал, что при таком освещении «лучше видно игру света».

Она стояла перед зеркалом в белье, голая до ощущения, что с неё сняли не одежду, а кожу.

Потом, шаг за шагом, слуги начали накидывать слои.

Нижняя юбка. Туго затянутый чоли. Ткань сари, обмотанная вокруг так, что превратила её тело в застывшую фигуру. Она терпела, не протестуя, как терпят те, кого обматывают бинтами перед длительной операцией.

Когда все вышли, оставив её одну, она подошла к зеркалу.

В отражении на неё смотрела идеальная невеста. Безупречные складки, идеально уложенные волосы, украшения, строго выверенный макияж.

Глаза – её. Только в них не было ни радости, ни страха. Только пустота.

Она подняла руку, коснулась ткани у шеи.

«Жертва», – подумалось вдруг. Не «невеста», не «дочь», не «ключ к альянсу». Жертва, подведённая к алтарю семейных долгов.

Она отвернулась от зеркала, подошла к полке. Там, за стеклом, по-прежнему стоял болт. Их болт. Маленький, ржавый, идиотский, царапанный когда-то детскими руками по гаражной двери.

Рядом с ним – альбом. Отец однажды сказал, что оставил его «для истории». История – это то, что всегда переписывают победители.

Она достала альбом, села на край кровати. Листала.

Детство. Бабушка, держащая её за руку. Мать ещё молодая, ещё не выучившая этот взгляд «я всё принимаю». Отец, ещё не ставший богом своего маленького мира.

И одна фотография, на которой они втроём. Она, Артём и… пустота. Фотография была разорвана ровно пополам. На этой половине – она, смеющаяся, с растрёпанными волосами, с маркером в руке. Рядом – чья-то рука, обрезанная по запястью.

Вторая половина была не здесь. Она знала, у кого.

Пальцы сжали картон так, что ноготи врезались. Она закрыла глаза, выдохнула.

Разорванное фото было честнее всех целых. На ней была она настоящая. Не Дивья Радж, не наследница, не невеста. Девочка, которая верила, что можно что-то начертить на железе, и это изменит мир.

Она поднялась, положила альбом на стол. Сняла тяжёлое сари, оставаясь в одной юбке. В груди стало легче – как будто с неё сняли купол.

На тумбочке лежала та самая коробочка. Она открыла её. Кинжал блеснул в мягком свете.

Взяла его. Лезвие было холодным, как болт. Как камень, о котором он когда-то говорил. «Снег». Снег здесь никогда не выпадал. Но металлический холод был тем же.

Она сжала рукоять, привыкла к весу.

– Для защиты, – вспомнила слова Вираджа.

Защита – понятие гибкое. Иногда то, что тебе дают «для защиты», вполне годится, чтобы вонзить в того, кто держит тебя на поводке.

Дверь тихо скрипнула. Вошла старая няня – та, что когда-то прятала их с братом от отцовского гнева на кухне, среди кастрюль и запаха лука.

– Мисс Дивья, – прошептала она. – Они ищут вас. Пора ужин.

– Ещё пять минут, – сказала Дивья. – Закрой, пожалуйста.

Няня не ушла сразу. Поколебалась, потом подошла ближе. Посмотрела на кинжал, на сари, на альбом.

– Ты похожа на Викаса, когда он был… – она осеклась. – Будь осторожна, девочка.

– Ты всегда говорила, что осторожность – роскошь бедных, – напомнила ей Дивья. – А мы, вроде бы, богаты.

Няня горько улыбнулась.

– Богаты те, кто может выбирать, – сказала она. – Ты давно ничего не выбирала.

Она достала из кармана маленький сложенный листок.

– Внизу, у черного входа, сегодня менял поставщика один человек, – шёпотом сказала она. – Русский. Не тот, не твой, другой. Но он работает в их отеле. Я сказала, что иногда нужно передать сообщение. Если будет…

Она не договорила, протянула бумажку.

На ней была торопливо написанная строка: «Hotel Imperial, staff entrance, 18:30 daily».

– Если захочешь… – начала няня.

– Я захочу, – перебила её Дивья.

Она быстро подошла к столу, взяла чистый лист, вырванный из блокнота. Написала несколько слов. Лаконично, как деловые письма, которым её учили:

«Тебе нельзя здесь оставаться. Они знают. Ужин в субботу. Благотворительный фонд. Я тоже там буду».

Подписывать не стала. Он и так поймёт.

Сложила лист три раза, вложила в небольшую конверт-пустышку – их в доме было много, для благодарностей, приглашений, мелких денег.

Протянула няне.

– Передашь тому русскому, – сказала. – Скажешь: для его земляка. Консультанта. Он поймёт.

Няня взяла конверт, как берут ребёнка – осторожно, с осознанием веса.

– Это опасно, девочка, – прошептала.

– Опасно – ничего не делать, – ответила она. – Всё остальное – варианты.

Когда дверь за няней закрылась, она осталась одна.

Сари на кровати. Альбом на столе. Кинжал в руке. Запах жасмина из окна. Шум города вдали.

Она подошла к окну, отдернула штору. Внизу город жил своей жизнью – свет, мотоциклы, крики. Где-то там, в одном из тех одинаковых прямоугольников света, сидел человек, который когда-то обещал показать ей снег. И теперь оказался в городе, где вместо снега – пепел от чужих решений.

Она прижала кинжал к ладони, остриём к коже. Не до крови, просто чтобы почувствовать.

– Если отец продаёт меня, – тихо сказала она ночи, – значит, контрактов больше нет. Есть только сделки. А в сделке у каждого есть своя цена. Я не знаю пока, сколько стоит моя жизнь. Но знаю точно: сегодня её пытаются купить оптом.

Она отняла кинжал, посмотрела на себя в зеркале – уже без сари, в простой нижней юбке, с оружием в руке.

В отражении впервые за долгое время была не жертва. И не невеста.

Человек, который что-то решил.

Где-то в другом конце города мужчина в дешёвом гостиничном номере смотрел на половинку той же фотографии и думал, как подойти к ней, не подставив под удар.