Между двумя мирами

Он захлопнулся вокруг всех троих.

Зал отеля «Тадж» был построен так, чтобы человек забывал о своей уязвимости. Высокие потолки, тяжёлые люстры, зеркальные стены, в которых отражалось не лицо, а статус. Здесь не разговаривали – здесь обменивались сигналами. Улыбка означала цену. Взгляд – договор. Пауза – угрозу.

Артём стоял у колонны, держа в руке бокал с нетронутым шампанским. Стекло холодило ладонь. Он был здесь не как гость. Как допущенный на минуту статист.

Его костюм был аккуратен, но слишком простой. В этом зале мужчины носили не одежду – они носили декларации власти. Его же пиджак говорил: «Я здесь по чужому разрешению». Он видел это по взглядам. Люди скользили по нему, не задерживаясь. Он не входил в их картину мира.

Он осматривал пространство не из любопытства – из привычки выживания.

Охрана у колонн. Официанты – как нервная система. Камеры – как глаза.

И среди всего этого – центр тяжести вечера.

Она.

Дивья появилась не сразу. Сначала зал чуть заметно сместился, как будто публика инстинктивно освободила траекторию. Потом вспыхнули камеры. Потом в проходе возникла она.

Платье сидело безупречно. Слишком безупречно. Оно стоило больше, чем жизнь людей, которые работали на кухне этого отеля. Оно подчёркивало хрупкость – как подчёркивают ценность фарфора.

Она шла рядом с отцом, чуть позади, как положено инвестиции.

Артём перестал дышать.

Пятнадцать лет внутри него жило ощущение, будто она осталась где-то в прошлом – как снег, который невозможен в тропиках. А теперь этот снег стоял перед ним в золоте, под камерами, под чужими руками.

Их взгляды встретились.

Это не было узнавание. Это был удар током.

Все звуки зала на секунду ушли под воду. Музыка перестала существовать. Голоса людей превратились в гул.

В её глазах вспыхнули сразу три эмоции:

узнавание,

ужас,

и что-то ещё – слишком опасное, чтобы дать ему имя.

Её пальцы дрогнули.

Бокал выскользнул.

Звон хрусталя разрезал зал.

Она вздрогнула, как от выстрела.

И сразу же – ещё до того как отец успел повернуть голову – рядом с ней оказался Вирадж.

Он двигался без суеты. Как человек, который привык, что пространство уступает.

Он не спросил, не отдёрнул руку, не посмотрел на осколки.

Он просто взял новый бокал у официанта.

Вложил в её пальцы.

– Кажется, пол сегодня скользкий, дорогая, – сказал он тихо, почти ласково. – Будь осторожнее.

Он говорил это ей.

Смотрел – на Артёма.

В этом взгляде не было злости.

Была фиксация цели.

Как у тигра, который увидел движение в высокой траве.

Отец уже шёл к ним, улыбаясь для камер. Его рука легла на её локоть чуть сильнее, чем позволяла торжественность момента.

– Дивья, – прошептал он сквозь улыбку. – Ты должна быть внимательнее.

Она едва заметно склонила голову.

Артём сделал шаг. Потом ещё один. Он прошёл слишком близко, как будто случайно задел её плечом.

Её кожа была холодной.

– Ты в порядке? – прошептал он, не глядя.

– Уезжай, – так же тихо ответила она. – Он убьёт тебя.

Он даже не замедлил шаг.

– Тогда убьют обоих.

И, уже проходя мимо, бросил едва слышно, по-русски:

– Снег ещё не растаял.

Её дыхание сбилось.

Внутри неё что-то оборвалось и тут же натянулось обратно, с болью.

Она не повернулась. Не могла. Камеры, отец, Вирадж – всё было слишком плотным. Но в этот момент она поняла точно:

он не пришёл смотреть.

он пришёл действовать.

– Ты позоришь семью, – прошипел отец, когда они отступили к боковой группе гостей.

– Ты продаёшь дочь, – ответила она, улыбаясь в объектив.

Вирадж положил ладонь ей на поясницу. Жест был внешне нежным. Внутренне – окончательным. Как отметка собственности.

Он посмотрел на Артёма снова. Уже без улыбки.

И сделал шаг к нему.

– Мистер Петров, – сказал он вежливо. – Если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь.

– Аудитор?

– Иногда.

– Любопытная профессия. Видеть все цифры… и не всегда понимать, какие из них настоящие.

Артём встретил его взгляд спокойно.

– Иногда достаточно увидеть одну.

Вирадж чуть прищурился.

– Надеюсь, Бангалор вас не разочаровывает. Надолго приехали?

– Пока не все цифры сойдутся.

Улыбка Вираджа стала шире.

– Ах, перфекционизм. Ценная черта. Короткоживущая.

Пауза повисла между ними, как оголённый провод.

– Вы сегодня гость, – добавил Вирадж. – А гость – это всегда временно.

– Как и хозяин, – ответил Артём.

На мгновение зал вокруг них будто сделал шаг назад.

Вирадж рассмеялся мягко, искренне – так смеются люди, которые привыкли, что за них заканчивают фразы.

– Вы мне нравитесь, мистер Петров. Увидимся ещё.

Он вернулся к Дивье, снова взяв её за талию. Жест был демонстративным. Предназначенным не ей.

Позже, в одном из боковых залов, он наклонился к её уху:

– У тебя сутки.

– На что?

– Либо твой русский друг исчезает сам. Либо я помогу ему. И тебе это не понравится.

Она смотрела прямо перед собой.

– А если мне всё уже не нравится?

– Тогда тебе пора привыкать.

Она улыбнулась в камеру.

Ночью Артём сидел в своём номере. Свет был выключен. Город горел в окне тысячами огней.

В руках у него была та самая старая фотография. Они на крыше, под дождём. Она смеётся. Он смотрит на неё так, как больше никогда ни на кого не смотрел.

– Потеряю или начну войну, – сказал он вслух.

Он уже знал ответ.

В комнате Дивьи свет был приглушён. Платье висело на манекене, как снятая кожа.

В руках у неё был кинжал, подаренный Вираджем. Красивый. Дорогой. Абсурдный.

Она провела большим пальцем по лезвию.

Капля крови выступила мгновенно.

Она смотрела на неё несколько секунд. Потом стёрла о простыню.

– Побег будет кровавым, – сказала она тихо. – Если понадобится.

И впервые за весь вечер не улыбнулась.

После слов Вираджа воздух вокруг Дивьи стал гуще. Как будто зал наполнили не парфюмом, а газом. Она продолжала улыбаться для камер, отвечать на вопросы, кивать, благодарить, но внутри всё уже происходило без них.

«Сутки».

Не время.

Отсрочка.

Она чувствовала, как пальцы Вираджа медленно сжимают её талию – чуть сильнее, чем нужно для жеста. Демонстрация. Не людям. Ей.

Отец стоял рядом. Он видел всё. И ничего не делал.

Когда она попыталась отстраниться, его локоть врезался в её предплечье.

– Ты должна быть спокойной, – прошептал он. – Ты не имеешь права на истерику.

– А ты имеешь право продавать? – так же тихо ответила она.

– Я имею право спасать семью.

Она повернулась к нему:

– Ты спасаешь себя.

На секунду его лицо дрогнуло. Потом снова стало каменным.

– Ты не понимаешь, что сейчас происходит.

– Я очень хорошо понимаю, – сказала она. – Меня передают из рук в руки.

Он наклонился ближе:

– Если ты сейчас устроишь скандал, Вирадж не будет больше играть в вежливость. И не только с тобой.

Она посмотрела в зал.

И встретилась взглядом с Артёмом.

Он стоял у колонны, уже без бокала. Спокойный. Слишком спокойный.

И вдруг она поняла с ужасающей ясностью:

он не отступит.

И от этого знание стало ещё страшнее, чем ультиматум Вираджа.

Музыка сменилась. Начался блок благодарственных речей. На сцену поднялся ведущий, зазвучали аплодисменты. Гости снова начали смеяться. Свет стал мягче.

И под этим светом Дивья почувствовала себя жертвой перед алтарём.

Она стояла рядом с Вираджем, слушала чьи-то речи, слышала слова «благотворительность», «будущее», «новые горизонты».

Каждое слово резало.

– Ты всё ещё красивая, когда боишься, – сказал Вирадж, не глядя на неё.

– Ты всё ещё опасен, когда улыбаешься, – ответила она.

Он тихо рассмеялся.

– Ты быстро учишься.

– Ты тоже.

Они смотрели в зал, как два актёра в одной сцене. Он – уверенный в финале. Она – решившая переписать сценарий.

Чуть позже, когда толпа сдвинулась к фуршету, она почувствовала, как отец тянет её в сторону.

– Ты сейчас погубишь всех, – сказал он. – Ты думаешь, этот русский – герой? Он мясо. Как и ты, если не послушаешься.

– Тогда почему ты дрожишь? – спросила она.

Он отпустил руку.

– Потому что ты моя дочь.

Она горько усмехнулась.

– Была.

Она ушла первой. Камеры тут же последовали за ней. Она улыбалась. Шла прямо. Как будто ничего не происходит.

Артём видел, как она уходит. И пошёл следом.

Не сразу.

Не заметно.

Но неизбежно.

И это заметил Вирадж.

Он не остановил Артёма.

Он позволил ему уйти.

Как позволяют уйти зверю, за которым уже вышла охота.

В коридоре было тише. Музыка доносилась приглушённо, как из-под воды. Дивья дошла до лифта, остановилась, прижала ладонь к холодному зеркалу.

Руки дрожали.

И тогда лифт не открылся.

Она услышала шаги. Обернулась.

Артём шёл к ней. Медленно. Не скрываясь.

Она хотела сказать: «Уходи».

Но слова не вышли.

Он остановился на расстоянии вытянутой руки.

– Ты в ловушке, – сказал он.

– Ты тоже.

– Я уйду.

– Нет, – тихо сказала она. – Ты либо уйдёшь сегодня. Либо тебя унесут.

Он смотрел на неё долго.

– Я уже однажды ушёл.

Она прикрыла глаза.

– И я жила с этим.

Лифт наконец открылся. Двери скользнули в стороны, как челюсти.

– Если ты сейчас не войдёшь, – сказала она, – он убьёт нас обоих.

– Тогда ты пойдёшь со мной.

Она подняла на него взгляд.

– Я не могу.

– Тогда я вернусь.

– Тогда ты умрёшь.

– Тогда ты выйдешь замуж за убийцу.

Тишина между ними стала плотной, как стенка аквариума.

В этот момент в коридоре показались люди Вираджа.

Два охранника. Спокойные. Уверенные.

Лифт начал закрываться.

– Завтра, – выдохнула она. – Завтра вечером. Здесь. Если я не приду – уезжай и не оглядывайся.

– Я не уезжаю, – сказал он.

Двери лифта закрылись.

Она осталась внутри.

Он – снаружи.

Ночью Артём снова держал в руках фотографию. Но на этот раз она не грела. Она давила.

Он видел её лицо. Слишком взрослое. Слишком чужое.

– Я не дал тебе умереть тогда, – сказал он в темноту. – И не дам сейчас.

Он достал телефон. Написал один номер. Старый. Почти забытый.

– Это снова я, – сказал он. – Мне нужна помощь. Срочно.

Ответ был не сразу.

– Ты вляпался серьёзно, – сказал голос. – Очень.

– Она выходит замуж за мафию.

Пауза.

– Тогда ты уже мёртв. Просто ещё не знаешь.

– Тогда ускорь процесс, – сказал Артём. – Мне нужна встреча.

В комнате Дивьи свет был выключен. Только город светился за окном.

Она сидела на кровати, в том самом платье, и держала в руке кинжал.

Он был тяжёлым. Реальным.

На двери появился лёгкий стук. Служанка принесла поздний чай.

– От господина Сингха, – сказала она.

На блюдце лежала записка:

«Не делай глупостей. Я слежу».

Дивья допила чай до дна. Поставила чашку.

Развернула записку. Скомкала. Сожгла над свечой.

– Ты не следишь, – сказала она вслух. – Ты боишься.

Она подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение.

– Он пришёл за мной, – сказала она отражению. – Значит, я ещё жива.

Она спрятала кинжал под подушку.

И впервые за много лет не легла спать. Лифт унёс её вверх слишком быстро. Дивья стояла, не чувствуя ног. Пальцы сводило судорогой. В ушах ещё звучал его голос. Его «завтра». Его «я не уезжаю».

Она знала, что это значит.

Лифт остановился. Двери разошлись.

В коридоре её ждали.

Не Вирадж. Его люди.

Два охранника стояли у двери её номера. Не преграждая путь. Просто обозначая его отсутствие.

– Господин Сингх просил сопроводить, – сказал один из них спокойно.

– Я дома, – ответила она.

– Сегодня – да.

Она прошла мимо них, не ускоряя шаг. Только когда дверь закрылась, позволила себе прислониться к стене.

Колени подогнулись.

Она медленно сползла на пол.

И рассмеялась.

Тихо. На вдохе. Почти беззвучно.

– Сутки… – сказала в пустоту. – Вы даже время мне оставили.

Она поднялась, подошла к окну. Внизу город горел огнями. Там был Артём. Где-то в этой золотой клетке улиц, отелей, теней.

И за ним уже шли.

Она это знала кожей.

Она достала кинжал из-под подушки. Положила на стол. Рядом положила половину старой фотографии. Посмотрела на них долго.

Потом взяла телефон.

Номер няни она помнила наизусть.

– Это я, – сказала она тихо. – Если он не придёт завтра – скажи ему, что я не смогла. Если придёт – не останавливай.

– Деточка… – всхлипнула та.

– Не плачь. Просто сделай.

Она отключилась.

Артёма взяли не сразу.

Сначала – давили мягко.

В баре при отеле к нему подсел мужчина в светлом костюме. Без охраны. Без угроз.

– Господин Петров, – сказал он. – Вам советовали уехать.

– Мне советуют многое.

– Тогда посоветую и я. Не приходи завтра.

– Тогда посоветуйте мне что-нибудь полезное.

Мужчина вздохнул.

– Ваше досье очень тонкое. Вас легко стереть.

– Попробуйте, – ответил Артём и допил виски.

Через час он заметил хвост. Через два – смену хвоста. К утру – уже не скрывались.

Он специально сделал круг по кварталу.

Они шли спокойно. Не торопились.

Он понял главное:

его не убьют сегодня.

его ведут к завтрашнему выбору.

Вечером в номер Дивьи зашёл отец.

Без стука.

– Ты сорвала приём, – сказал он.

– Я его украсила.

– Ты говорила с ним.

– Я говорила с человеком, – сказала она. – А не с мужем.

Отец подошёл ближе.

– Если ты сорвёшь свадьбу, – сказал он, – я уничтожу тебя сам.

– Ты уже это сделал.

Он ударил её.

Не сильно.

Не в ярости.

Как ставят печать.

Она не заплакала.

Она вытерла губу.

– Завтра, – сказала она. – Всё решится.

Он не ответил.

Ночью Артём не спал.

Он сидел в номере. Телефон лежал рядом. Он не писал. Он ждал.

В три часа пришло сообщение с неизвестного номера:

«Отель. Ужин. Завтра. Опасность»

Он улыбнулся.

– Я уже внутри, – сказал он вслух.

Утром Вирадж позвонил Дивье сам.

– Ты плохо спала, – сказал он как утверждение.

– Ты тоже.

– Завтра ты будешь моей женой.

– Завтра я ещё человек.

Он рассмеялся.

– Тогда наслаждайся последним днём.

Весь следующий день она провела как под наркозом.

Примерка. Украшения. Пресс-секретарь. Визажисты.

Её превращали в символ. В бренд. В актив.

Она видела в зеркале идеально собранную женщину – и понимала, что это не она.

Это товар.

Вечером, когда все вышли, она осталась одна.

Достала кинжал.

Снова провела пальцем по лезвию.

Кровь выступила быстрее, чем в прошлый раз.

– Значит, живая, – сказала она.

Артём в это время стоял у перекрёстка.

Та же машина. Те же люди. Всё честно.

Он мог уехать.

Он знал это.

Он знал даже маршрут.

Но он не свернул. Дивья осталась одна в гримёрке.

Дверь закрылась мягко, как занавес. Шум зала исчез мгновенно. Музыка превратилась в глухой, далёкий гул – как если бы весь этот бал остался на дне колодца.

Она посмотрела на себя в зеркало.

Женщина в отражении была ослепительна. И абсолютно чужая.

Платье сидело безупречно. Камни на шее стоили больше, чем дом её детства. Макияж был безупречен – визажистка старалась, как будто красила памятник.

– Ты – инвестиция, – тихо сказала она отражению. – Инвестиции не нервничают.

Руки всё равно дрожали.

Она расстегнула серьги. Потом снова застегнула. Потом снова сняла. Ничего не помогало. Тело не слушалось.

В дверь постучали.

– Пора возвращаться в зал, – сказал голос ассистентки.

– Минуту.

Она поднялась. Подошла к окну. Внизу стояли машины. Охрана. Чёрные силуэты. Она искала взглядом не машину. Не выход.

Она искала его.

И не находила.

Грудь свело.

– Только бы не сейчас… – выдохнула она.

Артём в это время стоял у колонны возле бара.

Ему уже второй раз за вечер меняли официанта.

Это была не забота. Это было наблюдение.

Он чувствовал это спиной.

Каждый шаг, каждый жест, каждая пауза – всё фиксировалось. Он больше не был гостем. Он стал фигурой на доске.

Он взял бокал воды. Сделал глоток. Поставил обратно.

Рядом возник тот же человек в светлом костюме.

– Вы упрямы, – сказал он негромко.

– Я просто не люблю, когда за меня решают, – ответил Артём.

– Вы всё равно не выиграете.

– Я и не собирался.

Мужчина посмотрел на него внимательно.

– Тогда вы дурак.

– Вероятно.

Они разошлись.

Артём понял главное:

его не собираются убивать сегодня.

Его ставят в позицию, где убьют потом – показательно.

Дивья вернулась в зал.

И сразу увидела Вираджа.

Он стоял в центре группы гостей. Улыбался. Принимал поздравления. Его руки лежали расслабленно. Поза победителя.

И именно в этот момент он посмотрел на неё.

Не улыбнулся.

Просто отметил.

Как отмечают цель.

Он подошёл не сразу. Дал ей время. Он всегда давал время – как кошке перед прыжком.

Она шла через зал как сквозь воду.

Каждый шаг стоил усилия.

И вдруг увидела Артёма.

Он стоял у колонны. Слишком прямой среди этого золота. Его дешёвый костюм резал глаз. Он смотрел на неё так, как будто больше никого в этом зале не существовало.

И в этот миг она позволила себе одно-единственное чувство за весь вечер.

Страх ушёл.

Осталась ярость.

Она чуть вскинула подбородок. Как тогда, в детстве, когда не соглашалась быть виноватой.

Именно в этот момент Вирадж подошёл к ней.

Обнял за талию.

Его ладонь легла уверенно, спокойно, как печать собственности.

– Ты сегодня прекрасна, – сказал он.

Она не ответила.

– Ты расстроена.

– Я устала.

– Это быстро лечится, – сказал он и посмотрел на Артёма.

Прямо.

Без агрессии.

Без эмоций.

Как на товар с дефектом, который ещё не решил, выбрасывать или чинить.

Артём выдержал взгляд.

Ни один из них не отвёл глаз.

Она ясно поняла:

это не соперничество.

это приговор, который ещё не зачитали вслух.

Они прошли несколько шагов вместе.

Он говорил тихо, почти ласково:

– Ты знаешь, я не люблю, когда мне мешают.

– Ты всегда мешаешь сам себе, – сказала она.

Он рассмеялся.

– Ты всегда была дерзкой. Но дерзость – это роскошь слабых.

Они остановились у стола с шампанским.

– Ты сегодня много говорила с русским, – сказал он.

– Ты ревнуешь?

– Я анализирую риски.

Она посмотрела прямо.

– А если я риск?

Он чуть наклонился.

– Тогда ты будешь устранена первой.

Сказано было мягко. Без угрозы. Как констатация закона природы.

Через десять минут Артёма оттеснили.

Не грубо. Просто начали занимать пространство вокруг него. Он понял, что его изолируют от неё методично, без спешки.

Он попытался пройти ближе.

Ему вежливо преградили дорогу.

– Туда нельзя, – сказал охранник.

– Там стоит женщина, которую я знаю пятнадцать лет.

– Вам всё равно туда нельзя.

Он больше не спорил.

Понял:

их разговор закончился не словами.

его оборвали структурой.

Дивья заметила это.

И впервые за вечер потеряла самообладание.

– Ты специально, – сказала она Вираджу.

– Разумеется.

– Ты боишься его.

– Нет, – сказал он. – Я его изучаю.

– Это хуже.

Он улыбнулся.

– Да.

Через час приём стал невыносим.

Музыка раздражала. Улыбки казались масками. Все разговоры звучали как шум рынка перед казнью.

Она чувствовала, как решение в ней зреет и кристаллизуется.

Не импульс.

Приговор.

Когда отец подошёл к ней, она не вздрогнула.

– Ты ведёшь себя как глупый ребёнок, – сказал он.

– Ты ведёшь себя как торговец людьми.

Он с силой сжал её запястье.

– Ты забываешь, что должна семье.

– А ты забываешь, что я не товар.

– Ошибаешься.

Она вырвала руку.

– Завтра ты меня потеряешь, – сказала она. – В любом случае.

Он побледнел.

– Ты никуда не денешься.

– Ты уже это говорил моему брату.

Он ударил её взглядом.

Но отступил.

Он уже не контролировал ситуацию полностью.

И он это понял.

Ближе к полуночи Вирадж подошёл к Артёму сам.

Спокойно. Вежливо. Без суеты.

– Мистер Петров.

– Господин Сингх.

– Вы производите впечатление человека, который любит сложности.

– Жизнь не оставляет простых вариантов.

– Тогда позвольте вам помочь, – сказал Вирадж. – Улетайте сегодня. Я дам вам машину. Билет. Деньги. И вы сохраните жизнь.

– А если нет?

– Тогда вы умрёте не здесь.

Артём посмотрел на него внимательно.

– А она?

Вирадж наклонил голову.

– Она – моя.

– Тогда я остаюсь.

Вирадж улыбнулся уже без тепла.

– Вы сделали самый глупый выбор в своей жизни.

– Но самый честный.

Когда приём закончился, Дивья поднималась по лестнице одна.

Слишком медленно.

Слишком прямо.

Она знала:

назад дороги нет.

Она зашла в комнату. Закрыла дверь. Опёрлась о неё спиной.

Достала кинжал.

Положила на кровать.

Потом – половинку старой фотографии.

Две жизни. Две линии.

И только одно решение.

Она смотрела на них долго.

Очень долго.

Артём в это время стоял у окна своего номера.

Снизу разъезжались машины гостей. Огни гасли.

Город возвращался к обычному шуму.

Он понимал:

теперь всё перестало быть игрой.

Его уже не предупреждали.

Его выбирали как цель.

Он снял пиджак. Повесил аккуратно. Как человек, который знает – завтра он может не вернуться.

Ночь в отеле «Taj» дышала медленно, как тяжёлый зверь, которому некуда торопиться.

Артём вышел на балкон – просто вдохнуть. Просто убедиться, что мир ещё существует без золота, шампанского и взглядов, которые оценивают, а не видят.

Внизу, у подъезда, гудели моторы машин Вираджа. Охрана рассаживалась по автомобилям. Никто не спешил. Никто не шумел. Это была не охрана – оркестр, играющий по жесту одного человека.

Он видел Дивью в дверях, всего на секунду, когда она покидала зал. Она шагнула к машине в белом платье, как к виселице. Никто не заметил её лица. Все смотрели на платье. На драгоценности. На фамилию.

А он смотрел на глаза.

Пустые, усталые, злые – и живые.

Слишком живые для женщины, которую собираются похоронить при жизни.

Она не оглянулась, когда садилась в машину.

Но он видел – она знала, что он смотрит.

Когда машины уехали, тишина стала плотной.

Артём опёрся руками о перила.

Казалось, перила держали его, а не наоборот.

Он понимал две вещи:

1.

Он сегодня перешёл черту.

Сделав шаг к ней – сделал шаг в войну.

2.

Он больше не может отступить.

Потому что она – там, где отступать уже некуда.

Он не был героем.

Он не был спасателем.

Он был человеком, который слишком долго жил пустотой —

и теперь впервые за много лет почувствовал, что эта пустота треснула.

Она жива.

Она боится.

И она позвала его – пусть не словами.

Он выдохнул.

И тихо сказал в ночь:

– Завтра я найду тебя.

Это был не обет.

Это была констатация факта.

В это же время в особняке Раджей окна гасли одно за другим.

Комнаты засыпали.

Дом укладывался в привычную, холодную тишину.

Только одна дверь не закрывалась.

Дивья сидела у зеркала, всё ещё в вечернем сари, всё ещё с кинжалом, который Вирадж вложил ей в руку.

Она сняла украшения.

Сложила аккуратно, как хрупкие доказательства чужого преступления.

Смотрела на свои пальцы. На следы его хватки на запястье.

И тихо сказала:

– Завтра всё изменится.

Она не знала – к лучшему или худшему.

Но знала: ждать больше нельзя.

Она провела пальцем по лезвию кинжала.

Капля крови выступила на коже.

Она посмотрела на неё и улыбнулась – коротко, зло, по-детски дерзко.

Так, как в прологе, когда бросала реплики взрослым, не стесняясь.