Нижний пролёт

Глава 1. Фамилия

В автобусе Нина обнаружила на рукаве чёрную нитку и долго пыталась снять её двумя пальцами. Нитка держалась. Оказалось, разошёлся шов у манжеты, и Нина тянула его сама.

Она убрала руку в карман.

За окном тянулись огороды, заборы из разномастных досок, низкие яблони с обмотанными стволами. Под деревьями лежал снег, уже не белый, но ещё не вода. На поворотах в проход выкатывалась пустая бутылка; женщина через два ряда всякий раз придерживала её сапогом, а потом забывала и выпускала обратно.

Отца похоронили вчера. Сегодня тётя хотела разогреть оставшуюся картошку, но Нина сказала, что ей пора.

— Квартира подождёт, — ответила тётя.

— Я знаю.

— Тогда посиди.

Она всё-таки уехала. Не из-за квартиры, которую нужно было проверить перед продажей. Просто не могла больше смотреть, как тётя собирает со стола крошки в ладонь, а потом останавливается посреди кухни, будто забыла, где у неё мусорное ведро.

Отцовские тапочки стояли под табуретом. Один носком к стене, другой наружу. Нина заметила их ещё накануне, когда вернулись с кладбища, и почему-то была уверена: к утру уберут. Но утром они оставались на месте, и над ними сидела тётя, намазывая масло на хлеб.

Автобус качнулся. Бутылка докатилась до ног Нины; она подняла её и сунула в сетку на спинке переднего сиденья.

До родного города было сорок минут. Отец прожил последние годы совсем рядом и ни разу не предложил съездить туда вместе.

Он вообще мало что предлагал.

По телефону спрашивал, не дует ли у неё из окон. Говорил, что обещают мокрый снег. Если Нина отвечала резко, замолкал, но трубку не клал: в ней слышались его дыхание и телевизор из соседней комнаты.

Теперь можно было не ждать этих пауз.

От этой мысли ей стало так стыдно, что она выпрямилась и расстегнула пальто, хотя в автобусе было холодно.

На въезде сняли старую надпись с названием города. Остались две бетонные стойки, а между ними — небо. Ниже поставили новый щит с гербом и пожеланием счастливого пути, обращённым к тем, кто уезжал. В детстве Нина каждый раз пыталась прочесть его предшественника с обратной стороны, угадывая буквы по теням.

Автовокзал оказался меньше, чем она помнила. Или вокруг стало больше пристроек. В бывшем зале ожидания теперь продавали двери, и за стеклом стояли шесть одинаковых образцов, каждый с отдельным глазком. Настоящий вход нашёлся сбоку.

Нина вытащила чемодан из багажного отделения. Водитель поставил его в лужу и сразу отвернулся за следующей сумкой. Она хотела сказать что-нибудь, но только подняла ручку.

Колёса застучали по выбитой плитке.

До квартиры можно было доехать три остановки. Нина пошла пешком: после дороги нужно было почувствовать под ногами что-нибудь неподвижное. У киоска торговали тюльпанами в пластиковых вёдрах. Цветы туго стянули резинками; листья хрустели, когда продавец вытаскивал очередную связку.

Вчера на кладбище тоже были тюльпаны. Тётя велела купить белые, а Нина купила жёлтые, потому что белые показались ей замёрзшими. Уже у могилы подумала: отец, наверное, предпочёл бы вообще без цветов. Но спросить его раньше не догадалась.

Она почти ничего не знала о том, что он предпочитал.

У перекрёстка сохранился дом с башенкой. Прежде в нём располагалась сберкасса; мать получала там деньги и иногда брала Нину с собой. Внутри пахло мокрой шерстью и нагретыми счётными машинками. Теперь на окнах висели фотографии чужих улыбок, ровных, слишком крупных для человеческого лица.

Нина остановилась перед светофором. На противоположной стороне, под красным козырьком, была булочная.

Козырёк заменили, стеклянную дверь тоже. Но узкие окна по обе стороны от входа остались, и в левом всё так же отражался наклонённый фонарный столб. Отец покупал здесь хлеб после работы. Иногда приносил ещё маленькую плетёнку с маком и, разрезая, собирал с доски выпавшие зёрнышки влажным пальцем.

Нина с утра выпила только чай.

Она перешла улицу.

В булочной было жарко. Очки у мужчины возле двери запотели, и он стоял, держа за дужку одну линзу у рта, словно собирался проверить её на вкус. Чемодан пришлось оставить рядом с пустой корзиной для покупок.

За прилавком женщина в светлом фартуке раскладывала пирожки. Короткие крашеные волосы над ушами были прижаты тонкой сеткой. Она подняла глаза и улыбнулась — не широко, а привычно, одним движением щёк.

— Проходите, сейчас закончу. Только вынули, горячие.

Нина посмотрела на ценники.

Ей вдруг стало трудно выбрать. Вчера люди приносили еду, ставили перед ней тарелки, наливали чай, и можно было ничего не решать. Теперь требовалось понять, хочет она капусту или картошку.

— Один с капустой. И половину ржаного.

— Нарезать?

— Не надо.

Продавщица взяла щипцы.

На стене за её спиной висели часы в форме подсолнуха. Такие же были здесь, когда Нина училась в школе. Наверное, всё-таки другие: пластмасса не могла столько лет оставаться такой яркой. Она помнила только жёлтые лепестки и медленную секундную стрелку. Пока стоишь за хлебом, стрелка проходит полкруга; если очередь большая — целый.

— Вы, случайно, не в седьмой школе учились?

Нина отвела взгляд от часов.

— В седьмой.

— А я смотрю, лицо знакомое. У меня сестра там работала, в библиотеке. Часто к ней заходила. Вы у Веры Павловны были?

— Да.

— Ну вот. Помню, значит. А фамилия как?

— Заречная.

Щипцы остались над пакетом.

Это длилось совсем недолго. Продавщица опустила пирожок, подвернула бумажный край, положила рядом хлеб. Но улыбки уже не было. Женщина посмотрела на Нину внимательнее, словно прежнее лицо оказалось ненастоящим и под ним проступило другое.

— Заречная, — повторила она.

— Да.

У двери мужчина наконец надел очки. Спросил, привезли ли батоны. Продавщица не ответила сразу.

— На верхней полке, — сказала она, не оборачиваясь.

Нина достала деньги. Купюра была влажной от ладони.

— С вас…

Женщина назвала сумму, пересчитала сдачу и положила её на блюдце. До этого она протягивала деньги мужчине прямо в руку; Нина заметила такую ненужную мелочь и рассердилась на себя за то, что заметила.

— Вы надолго к нам?

— Не знаю пока.

— Понятно.

Ничего ей не было понятно. Нина взяла пакет, но не отошла.

Продавщица поправила щипцы на подносе. Затем вытерла сухой прилавок.

— А папа ваш как?

Можно было сказать: умер. Одно слово, и женщина вынуждена была бы изменить лицо ещё раз. Нина даже ощутила короткое, неприятное удовольствие от предстоящего.

— Вчера похоронили.

— Ой.

Продавщица прижала пальцы к фартуку.

Мужчина у двери перестал шуршать пакетом.

— Простите, я не знала. Болел?

— Болел.

— Царствие небесное.

Нина кивнула. Теперь следовало уйти, и обе это понимали. Однако женщина заговорила снова, торопливо, будто могла исправить что-то ещё несколькими словами:

— Он ведь такой был… Всегда аккуратный. Поздоровается. Спасибо скажет. Я ещё тогда всем говорила: ну никак не подумаешь.

В булочной гудел холодильник с молоком.

— Чего не подумаешь? — спросила Нина.

Продавщица опустила глаза.

— Да что уж теперь.

На бумажном пакете проступило тёмное пятно от пирожка. Нина держала его за верхний край и чувствовала, как жар проходит сквозь бумагу.

— Что он картины украл?

Мужчина взял с полки батон. Очень осторожно, двумя руками.

— Я же не в том смысле, — сказала женщина. — Мы все тогда переживали. Город маленький.

— Да, маленький.

Нина забрала чемодан. У порога одно колесо застряло в резиновом коврике; пришлось вернуться на полшага и дёрнуть сильнее. Именно это движение — неловкое, сердитое — показалось ей самым унизительным. Хотела выйти спокойно и даже этого не сумела.

Снаружи она отошла к глухой стене, где не капало с козырька, и остановилась.

Двадцать лет.

За это время женщина за прилавком сменила причёску, школьную библиотеку, вероятно, закрыли или перенесли, сберкасса стала зубной лечебницей. А пауза после её фамилии сохранилась в точности.

В школе тоже сначала была пауза.

Учительница читала список тех, кто не сдал деньги на поездку, дошла до Заречной и пропустила имя. Сделала это из жалости, Нина понимала даже тогда. Но весь класс обернулся.

Потом появилась записка.

Она не знала, на какой перемене её прикололи. Утром писала контрольную, после обеда отвечала у доски; ходила по коридору, стояла в столовой, наклонялась над раковиной. Никто не сказал. Только в раздевалке девочка из параллельного класса позвала:

— У тебя на спине.

Нина не смогла дотянуться. Девочка отстегнула английскую булавку и отдала ей листок в клетку.

«Верни картины».

Буквы были обведены несколько раз, чтобы получились толще.

Почему-то сильнее самой записки запомнилась булавка. Маленькая, хорошая, с тугой головкой. Кто-то принёс её из дома. Не просто написал со скуки на уроке, а заранее взял булавку, положил в карман и ждал.

Листок она выбросила, булавку оставила. Несколько месяцев та лежала в отделении школьного пенала рядом с обломком ластика. Нина всякий раз собиралась выкинуть её, но не выкидывала.

Мать ничего не узнала.

Дома в те дни говорили вполголоса. Телефон переносили из комнаты в коридор, хотя шнур и раньше позволял выйти за дверь.

Когда звонили, мать прежде снимала трубку, а потом садилась. После ареста отца всё стало наоборот: сначала она искала стул.

В газетном киоске возле школы лежал номер с его фотографией. Нина купила газету, спрятала между учебниками и прочла в туалете, стоя у закрытой двери.

«Вор с безупречным вкусом».

Она не поняла тогда, зачем написали про вкус. Если человек украл, при чём здесь это? Позже стало ясно: так было красивее. Автору понравилось.

Нина откусила пирожок. Капуста оказалась горячей и сладковатой, обожгла нёбо. Она проглотила, почти не жуя.

Мимо прошла женщина с мальчиком. Он тянул её к булочной, упираясь каблуками; женщина говорила, что дома есть суп. Самая обычная жизнь, в которой можно спорить о пирожках и не помнить потом ни одного сказанного слова.

Телефон завибрировал в кармане.

Тётя.

— Доехала?

— Да.

— В квартире уже?

— Ещё нет. Хлеб купила.

— Там соли может не быть. Я всё собиралась привезти.

— Куплю.

На другом конце что-то стукнуло. Наверное, тётя поставила чашку.

— Ключи не потеряла?

Нина прижала ладонь к боковому карману сумки.

— На месте.

— Верхний замок сначала. Нижний заедает, если наоборот.

— Помню.

Помолчали.

Нина хотела рассказать о продавщице, но тогда пришлось бы выслушать: «Не обращай внимания». Или: «А что ты хотела?» Тётя могла сказать и то и другое. Сегодня сил не было ни на утешение, ни на правоту.

— Поешь там, — сказала та.

— Уже ем.

Нина убрала телефон и доела пирожок. Крошки остались на пальцах; стряхнуть их не получилось, пришлось вытереть руку бумажной салфеткой из пакета.

За углом начиналась улица, ведущая к дому. На ней подрезали тополя. От прежних деревьев остались высокие стволы с короткими обрубками ветвей, и между домами стало непривычно пусто.

Она взялась за ручку чемодана.

До этой минуты ей казалось, что самое тяжёлое уже случилось вчера: нужно было подойти к гробу, прикоснуться к отцовскому лбу, отступить, когда попросят. Всё остальное представлялось делами — ключи, пыльная квартира, счета, разговор с теми, кто будет её продавать.

Но здесь отец не умер.

Здесь он по-прежнему выходил из галереи с украденными картинами, признавался, попадал в газету. Жил в чужой уверенности, не старея и не получая возможности сказать что-нибудь ещё.

Нина оглянулась на булочную. Сквозь стекло было видно, как продавщица подаёт кому-то хлеб. Лица покупателя она не различила, зато ясно увидела вернувшуюся улыбку.

Чемодан снова застучал по плитке.

Свою фамилию Нина не меняла ни после суда, ни позже, когда вышла замуж. Прежде ей казалось, что в этом нет никакого решения: просто не хотелось возиться с документами.

Теперь она впервые подумала, что, может быть, дело было не только в них.

Глава 2. Комната у тётки

Ключ заедал на последнем обороте. Нина потянула дверь на себя, как учила тётка, и в замке что-то негромко щёлкнуло. Тётка успела вернуться раньше: Валерка из соседней квартиры подвёз её машиной, пока Нина шла от автовокзала через город.

В прихожей пахло жареным луком и влажной одеждой. Под батареей стояли отцовские ботинки: один прямо, другой носком к стене. На правом шнурок был завязан крепким маленьким узлом — кончик, наверное, оборвался, и отец нарастил его другим. Нина задержалась, не снимая пальто.

— Ногой прижми коврик, — крикнула из кухни тётка. — Он вместе с дверью едет.

Нина переступила через загнувшийся угол. На кладбище земля липла к подошвам, теперь подсохла и сыпалась на линолеум. Она попыталась собрать крошки краем ботинка, только размазала.

Тётка вышла с полотенцем в руках. Домашняя кофта была застёгнута через одну пуговицу, и оттого левый край висел ниже правого. Утром Нина поправила ей воротник, но про пуговицы не сказала.

— Поешь сначала.

— Я в булочной была.

— Была или ела?

— Тёть, потом.

Та посмотрела на бумажный пакет, который племянница держала двумя пальцами.

— Положи на стол. Там крошки не страшно.

Отцовская комната находилась в конце коридора. Раньше здесь стояла швейная машина и сохло бельё; когда он вернулся, тётка вынесла сушилку на кухню, а машину накрыла фанерой, превратив в стол. На этой фанере и теперь лежали очки, раскрытый календарь и шариковая ручка с обмотанным ниткой корпусом. Под прозрачной крышкой банки из-под леденцов виднелись винты.

Нина толкнула дверь и не сразу вошла.

Отец никогда не запирался, но она всякий раз стучала. Даже когда приезжала на час. Особенно тогда.

Кровать была застелена серым покрывалом. У изголовья обои потемнели, и на этом пятне ясно проступал светлый прямоугольник: тётка уже убрала отрывной календарь за прошлый год. На подоконнике стояла чашка, пустая, с коричневой полоской внутри. Нина взяла её и провела большим пальцем по сколу.

— Не успела помыть, — сказала тётка из коридора.

— Пусть стоит.

— Чего ей стоять?

Нина поставила чашку обратно.

Она приехала разобрать вещи. Это было понятное дело: отделить документы от ненужной бумаги, сложить одежду, решить, куда девать инструменты. Пока существовало дело, можно было не думать о том, что в больнице отец лежал один и что на последний его звонок она ответила сообщением: «На лесах. Позже наберу».

Потом забыла.

Тётка принесла два больших мешка и поставила у шкафа.

— Только всё сразу не тащи на помойку. Рубашки хорошие, почти не ношены. Может, кому отдам.

— Я не собираюсь всё выбрасывать.

— Я так, на всякий случай.

В шкафу висели четыре рубашки и пиджак, в котором отца не похоронили: плечи оказались слишком широки. Для гроба выбрали тёмный свитер. Нина сама его привезла несколько лет назад, купила на вокзале перед электричкой, потому что ехать с пустыми руками было неловко. Тогда отец приложил свитер к груди и сказал, что угадала. Ни разу потом она не видела его в этой вещи.

На нижней полке лежали брюки. Между ними — кусок туалетного мыла в бумажной обёртке.

— От моли, — пояснила тётка.

Нина кивнула, хотя знала.

Первую рубашку она сняла вместе с плечиками. Ткань у ворота была мягкой, почти прозрачной. На груди темнела крошечная прожжённая точка.

— Он курил?

— Нет. Паял. Искра попала.

Тётка забрала мешки и села на край кровати, будто передумала уходить.

Когда отец вернулся, на нём тоже была рубашка. Чужая, с короткими рукавами, хотя стоял ноябрь. Из-под неё торчали запястья — тонкие, красные над косточками. Нина помнила их лучше, чем лицо.

Она приехала тогда уже после него. Не захотела встречать у ворот, сослалась на занятия. В тёткиной прихожей увидела незнакомую сумку из клетчатой ткани, перетянутую верёвкой. Отец вышел из кухни и остановился возле вешалки.

Он улыбался с таким старанием, что ей стало стыдно смотреть.

— Здравствуй, Нинок.

В детстве она любила это имя. Ей слышалось в нём что-то круглое, домашнее, вроде яблока, которое можно катать между ладонями. У вешалки оно показалось жалким.

Она позволила себя обнять. Щека коснулась жёсткого воротника; от него пахло хозяйственным мылом и чужим помещением. Прижавшая её к спине рука мелко дрожала.

За столом он не смог сразу поднести ложку ко рту. Суп расплескался на клеёнку. Тётка громко заговорила о том, что картошка в этом году водянистая, варишь её, варишь — всё равно как стекло, а Нина смотрела в свою тарелку и злилась на него за эту ложку, за улыбку, за то, что теперь приходилось жалеть его прежде, чем можно было спросить.

В конце концов она спросила.

— Зачем ты это сделал?

Тётка перестала говорить. На кухне щёлкнул холодильник.

Отец положил ложку на край тарелки, потом поправил: она съезжала.

— Я уже всё сказал, Нина.

— Не мне.

Он посмотрел на неё. Не отвёл глаз, не нахмурился — просто смотрел, и от этой неподвижности ей захотелось ударить ладонью по столу.

— Не надо сейчас, — произнесла тётка.

— А когда надо?

Ответа не было. За окном мокрый снег облеплял прутья балконной решётки. Отец поднялся и взял тряпку у раковины, чтобы вытереть разлитое.

Больше в тот день Нина ни о чём его не спросила.

Теперь она сложила рубашку, подворачивая рукава, и положила на кровать.

— Эту можно отдать.

Тётка провела ногтем по прожжённой точке.

— Кому такую. На тряпки пойдёт.

В верхнем ящике стола нашлись носовые платки, удостоверение с потёртой фотографией, две батарейки и бумажка с телефонами. Нинин номер был записан первым. Возле него карандашом: «После семи».

Она не помнила, когда просила звонить после семи. Наверное, однажды сказала между делом, когда он застал её за работой. Он превратил это в правило.

Звонил отец редко. Сначала интересовался, не занят ли у неё телефон, словно само соединение могло нарушить какую-то важную работу. Затем спрашивал про погоду.

У него дождь шёл с утра. У неё было сухо.

У него обещали заморозки. У неё ещё держалось тепло.

Иногда он сообщал, что купил зимние ботинки или починил тётке утюг. Она отвечала: «Хорошо». После этого оба молчали, прислушиваясь к посторонним звукам: воде в трубах, сигналу машины, чужим шагам. Разговор заканчивала обычно Нина.

Только однажды он спросил о работе подробно. Она тогда расчищала роспись в старом особняке и, устав за день, неожиданно разговорилась: позднюю краску положили прямо на повреждённый красочный слой, приходилось идти почти по крупинке.

— А снизу что? — спросил он.

— Пока неясно. Кажется, листья.

— Ты не спеши.

Её словно толкнули.

— Я знаю, как работать.

— Конечно. Я не к тому.

После он снова говорил о погоде.

Нина достала нижний ящик. Тот шёл туго, задевая перекошенное дно. Внутри лежали отвёртки, обмотанные изоляционной лентой пассатижи, катушка припоя. Каждую мелочь отец раскладывал отдельно: шайбы в спичечном коробке, короткие шурупы в баночке из-под мази, предохранители в бумажном конверте.

— Не трогай пока, — попросила тётка. — Я Валерке из соседней квартиры обещала показать. У него мальчишка всё мастерит.

Нина отдёрнула руку.

— Он людям чинил?

— А кому же. Мне столько розеток не надо.

— За деньги?

— По-разному.

Тётка поднялась, достала из шкафа стопку маек и прижала к животу.

— Одни платили. Другие банку огурцов приносили. Бывало, придёт, говорит: у старухи пенсия маленькая, неудобно брать. Я ему: у тебя-то большая? Он только рукой махнёт.

Нина повернула отвёртку. На рукоятке, там, где лежал большой палец, пластмасса была вытерта до матовой белизны.

— У него же руки…

— Дрожали. Он приспосабливался.

— Как?

— Сядет, локти упрёт. Лампу поближе поставит. Если мелкое что-нибудь, долго возился.

Нина положила инструмент на прежнее место.

Ей представлялось, что после возвращения у отца ничего не было. Кровать, телевизор, прогулка до магазина, звонки, на которые она отвечала без охоты. Оказалось, кто-то стучал в эту дверь, приносил сломанный чайник, садился на табурет. С ним обсуждали цену новой проводки, просили подержать винтик, спорили, стоит ли чинить старое. Эта жизнь шла совсем рядом с её жизнью и почти нигде с ней не соприкасалась.

— Он жаловался на меня?

Тётка расправила майки.

— Мне — нет.

— А кому?

— Откуда я знаю, Нин.

В её голосе не было упрёка. Нина предпочла бы, чтобы был.

Она присела к кровати и вытянула стоявшую под ней плоскую коробку. Внутри оказались тапочки, новые стельки и свёрнутый ремень. На пряжке сохранился засохший след полировочной пасты. Отец чистил металл старой зубной щёткой; она вспомнила это движение — короткое, усердное — и вдруг почувствовала голод, такой резкий, что заболело под рёбрами.

— У тебя что на плите?

— Картошка с мясом.

— Я поем.

Они сидели на кухне друг против друга. Тётка ела мало, выбирала лук и отодвигала на край тарелки, хотя сама же его жарила. За окном дворник скрёб лопатой обледенелый асфальт. Между ударами слышалось, как сосед наверху двигает стул.

— Я думала, он хоть потом объяснит, — сказала Нина.

Тётка положила вилку.

— Вы ведь виделись.

— Виделись.

— Ты могла спросить.

— Я спрашивала.

Тётка потянулась за хлебом, но передумала.

Нина смотрела на её руки: припухшие пальцы, коротко обрезанные ногти, красный след от горячей ручки сковороды. Эти руки стирали отцовское бельё, подавали ему еду, собирали сумку в больницу. Ей захотелось сказать что-нибудь злое, чтобы не чувствовать себя обязанной.

— Ты всё время его защищала.

— А мне куда было его деть?

— Я не про это.

— А я про это.

Тётка пододвинула племяннице солонку, хотя та не просила.

— Пришёл человек. Брат мой. Где ему спать?

Нина взяла кусок хлеба и разломила, оставив обе половины возле тарелки.

Она столько лет ждала от отца объяснения, что уже не могла представить, какими словами оно должно было начаться. «Прости» не годилось: прощения он просил, тихо, дважды, и оба раза она отвечала, что речь не об этом. «Я виноват» тоже ничего не меняло. Нужно было что-то ещё, способное вернуть ей школьный коридор, по которому она шла с чужой запиской на спине, и мать, не поднимающую глаз от раковины.

Теперь любые слова пришлось бы придумывать за него.

После еды тётка ушла в комнату, а Нина мыла посуду. Горячая вода долго не шла; она держала пальцы под холодной струёй, оттирала жир и думала, что надо купить губку. Эта истёрлась до тонкой зелёной тряпочки.

За спиной зашуршало.

— Вот ещё.

Тётка поставила на кухонный стол коробку от электрического чайника. Крышки были заправлены одна под другую; на боку выцвело изображение белого носика.

— Его бумаги. Ты посмотри, что нужно.

— Документы там, в столе.

— Документы отдельно. Это квитанции.

Нина вытерла руки.

— За квартиру?

— И за квартиру. Чеки какие-то, почта. Всё сюда складывал.

Коробка была тяжёлая. На одном углу картон разошёлся, и отец стянул его полосками ткани, посадив на клей. Сделал аккуратно, без складок.

— Ты не перебирала?

— Раньше перебирала. Хотела старые выбросить, а он не дал.

— Зачем ему столько?

— Говорил, пусть лежат.

Тётка поправила верхнюю крышку, прижала ладонью.

— Один раз я уже в пакет собрала. Думала, пустое место освободим. Так он рассердился. Не кричал, нет. Только пакет забрал и потом долго всё назад укладывал. С тех пор я не лезла.

Нина подхватила коробку снизу. Внутри что-то сдвинулось с сухим бумажным шелестом.

— Я завтра разберу.

— Как хочешь. Только сразу не выбрасывай.

Она отнесла бумаги в отцовскую комнату и поставила на стол, рядом с очками. Ручку пришлось подвинуть. Под ней обнаружилась неглубокая бороздка в фанере — отец, видно, часто писал на одном и том же месте.

В коридоре тётка спросила, постелить ли на диване.

Нина посмотрела на узкую кровать, на рубашку, сложенную у изножья, на чашку со сколотым краем. Здесь всё ещё было слишком тесно от вещей, для которых больше не существовало хозяина.

— Я здесь лягу.

За стеной зашумела вода. Потом тётка выключила свет в кухне, и квартира стала слышна иначе: потекло по батарее, треснуло в оконной раме, негромко загудел холодильник.