Тайна кургана

Радим помолчал, глядя, как искры взмывают в темное небо и тают среди звезд, будто чьи‑то несбывшиеся мечты. Потом тихо продолжил, чтобы не спугнуть собственное признание:

- Она многого толком не умела, - проговорил он, чуть усмехнувшись, но в этой усмешке не было ни насмешки, ни злости, только тихая горечь. - Все у нее из рук валилось. Пряжа рвалась, веретено падало… А она только вздыхала, опускала глаза, и мне становилось не по себе. А теперь понимаю: она просто боялась всего на свете. Боялась моего взгляда, если хмурился, боялась грозы, боялась даже тени от дерева. Будто мир для нее был слишком большим и слишком злым.

Ворон кивнул, подбросил в костер пару сухих веток, и пламя на миг вспыхнуло ярче, обрисовав резкую линию его профиля.

- Боятся не от слабости, - тихо произнес он. - Боятся оттого, что сердце тонкое, все чувствует.

Радим вскинул на него взгляд. Эти слова попали в самую суть того, что он столько времени не мог назвать.

- Да… Тонкое. Как первый лед на пруду по весне. Я не понимал этого. Думал, надо научить быть сильнее, тверже. Хотел, чтобы она... Хотя бы в чем-то мне возразила... Ругал, когда она плакала из‑за пустяков. А она все больше сжималась, будто хотела стать маленькой. И в конце концов… стала. Почти перестала говорить. Только кивала да смотрела так, будто ждала удара.

Голос Радима дрогнул, и он стиснул кулаки, желая удержать в них ту свою прежнюю грубость, не дать ей снова вырваться.

- А потом она заболела. Зима была лютая, ветер такой, что стены гудели. Она пошла за водой, поскользнулась, долго лежала на снегу, пока ее не нашли. С тех пор кашель не отпускал. И знаешь, Ворон, что самое горькое? В те дни, когда она уже почти не вставала, я вдруг увидел, как она улыбается. Не мне, нет. Просто смотрела на луч солнца на полу и улыбалась, как будто это было самое дорогое, что у нее осталось. И я тогда впервые подумал: «Я ничего ей не дал. Ни тепла, ни покоя».

Ворон молчал, давая этим словам осесть, как пеплу на остывающие угли и пытаясь найти слова, которые ждал Радим.