Эксперимент "Дружба"
Артём, видимо, понял, что если не возьмёт ситуацию в свои руки, я либо сбегу через окно, либо растворюсь от смущения. Он шагнул к шкафу, достал ещё одну тарелку и спокойно сказал:
— Вы, наверное, голодные. Мы тут как раз ужин готовили. Если хотите, присоединяйтесь. Николь пожарила картошку, еще горячая, а я сделал салат.
— Ну, если горячая — почему бы и нет, — отец Артёма сел рядом, подвинул к себе тарелку и кивнул мне. — Рассказывай, Николь, что там у тебя с картошкой.
Я невольно улыбнулась, и от этой простой, домашней фразы напряжение чуть отпустило.
— Там… ну, ничего особенного. Просто картошка, лук, специи… Я добавила паприку, потому что она нравится Артёму, — я говорила быстро, чуть сбиваясь, но уже не пискляво, а почти нормально.
Мама Артёма мягко улыбнулась, наконец-то представившись:
— Меня, кстати, зовут Елена Сергеевна. А это Андрей Викторович, мой муж. И, пожалуйста, не волнуйся так. Мы не кусаемся.
— Очень приятно, — пробормотала я, чувствуя, как щёки снова начинают гореть.
Андрей Викторович кивнул:
— Взаимно, Николь.
Мы поужинали, и неловкость постепенно таяла, как сахар в горячем чае. Разговор шёл о пустяках: о том, что в магазине опять не было любимого йогурта Елены Сергеевны, о пробках, о том, как Артём в детстве вечно терял сменку в школе.
Когда тарелки опустели, Елена Сергеевна встала и, будто вспомнив что-то важное, сказала:
— Пойдёмте в гостиную. Там уютнее. Да и альбом с фотографиями там лежит — хочу показать Николь, каким Артём был.
Я послушно пошла за ней, стараясь не выглядеть слишком напряжённой. Гостиная оказалась тёплой и обжитой: на полках стояли сувениры, на стене висели семейные фото, а на диване лежал пушистый плед, будто только что снятый с чьих-то плеч. Елена Сергеевна села в кресло, достала с полки толстый альбом в тёмно‑синей обложке и похлопала по дивану рядом с собой:
— Садись поближе.
Я села, стараясь держать спину ровно и не теребить край свитера. Артём плюхнулся рядом, закатив глаза, но без злости, а скорее с тем смирением, которое появляется, когда понимаешь, что спорить бесполезно.
— Только не самые позорные, — буркнул он.
— Самые лучшие, — улыбнулась Елена Сергеевна и раскрыла альбом.
На первой странице был маленький Артём — с торчащими во все стороны волосами, в смешной шапке и с лопаткой в руке. Я не удержалась и тихо рассмеялась. Артём покосился на меня:
— Не смейся. Это был мой любимый наряд.
Дальше шли фото: Артём на велосипеде, Артём с огромным букетом для учительницы, Артём с каким‑то щенком, которого он притащил домой, а потом оказалось, что щенок принадлежал мальчику из соседнего двора и тот рыдал без перерыва потеряв питомца.
А потом на одной из страниц я увидела фото, где Артём стоит рядом с девочкой. Ей лет десять‑одиннадцать, светлые волосы собраны в два хвостика, она чуть щурится от солнца и улыбается. А потом еще одно фото с ней и еще одно, на страницах альбома я уже не вижу других фото, ищу глазами только эту девочку, вернее уже изменившуюся, высокую, фигуристую девушку, её волосы поменяли цвет став темнее, но черты лица всё ещё угадываются. Я подумала, что это, наверное, сестра, вернее, я на это надеялась:
— Кто это? — спросила я у Артёма, но ответила Елена Сергеевна.
— Это Лиза. Лучшая подруга Артёма. Они жили напротив друг друга, всё время вместе бегали: то на речку, то в лес, то просто по двору гоняли. Артём её вечно защищал, а она его вечно подначивала.
Внутри у меня что-то неприятно кольнуло. Я попыталась отогнать это чувство, но оно не исчезало — лёгкая, колючая ревность, от которой вдруг стало тесно в груди. Я не хотела этого, не хотела быть той самой девушкой, которая напрягается при виде любой девчонки из прошлого своего парня, но картинка будто сама по себе складывалась в голове.
И хуже всего было то, что я не могла даже злиться на эту ревность — она казалась такой нелепой, такой несоразмерной моменту. Сижу в уютной гостиной с мамой моего парня, смотрю старые фото, а внутри всё сжимается от мысли, что где‑то в прошлом у Артёма есть человек, с которым ему было так легко, что даже годы не смогли это стереть.
Глава 30
Глава 30. Артём.
Могу оценить сегодняшний вечер на 9 из 10. По счастливому стечению обстоятельств мне удалось познакомить Николь с родителями. Было видно, как жутко она стеснялась, — напоминала мне прежнюю Николь, ту, что стеснялась даже сидеть рядом. Вот и сегодня она постоянно поправляла очки и теребила край свитера, но держалась при этом на высоте.
Родители тепло её приняли, и, кажется, она им понравилась. Мама сразу заметила, как Николь старалась: в картошку добавила мою любимую приправу, а овощи выложены в красивый узор. Папа, тот вообще оценил прямо: «Девушка с руками. И с головой. Это редкость, таких нужно ценить». От чего Николь расплылась в улыбке, а её щёк коснулся румянец.
И всё бы хорошо, но мама решила показать Николь фотоальбом с моими детскими фотками, в том числе с лучшей подругой. Я-то как-то не делился воспоминаниями о Лизе, не потому что это секрет, а просто… ну, казалось, что это какая-то отдельная глава, не очень важная для настоящего. А альбом, конечно, пестрел нашими с Лизой моментами: мы на велосипедах, мы с удочками, мы в каких-то нелепых костюмах на утреннике, мы вместе на каждый наш день рождения. И теперь это выглядело неловко.
Поначалу мне показалось, что Николь напряглась. Она рассматривала фото чересчур внимательно, будто пыталась разгадать что-то. На меня, к слову, она совсем не смотрела, а вот я на неё смотрел, поэтому заметил, как она поджала губы, когда мама сообщила, что мы с Лизой были неразлучны.
Я знал, что неприятного разговора мне не избежать, поэтому едва мы вышли из подъезда, решил заговорить первым:
— Как тебе вечер? — я как полный трус, начал издалека. Взял её за руку и переплёл наши пальцы, руки Николь не одёрнула — уже не плохо.
— Хорошо, — ответила она сухо, но чуть помолчав добавила, — зря я переживала и боялась знакомиться с твоими родителями, у тебя замечательная семья.
— Знала бы ты, как мне приятно это слышать.
Николь только кивает, смотря себе под ноги.
— Тебя что-то расстроило? — спрашиваю не прямо, потому что, если спрошу расстроилась ли она из-за того, что я не рассказывал о Лизе, это может создать дополнительный повод для беспокойства.
Она сжала губы, но отрицательно покачала головой. Не хочет со мной говорить.
— Николь, пожалуйста, если мы не будем обсуждать такие вещи, мы можем потерять всё то, что есть между нами: доверие, искренность…— я постарался аккуратно подтолкнуть её в нужное русло.
Она остановилась, забрав у меня руку и складывая руки на груди встала напротив меня:
— Меня беспокоит твоя лучшая подруга. — выпалила она таким голосом, которого я раньше у неё не слышал. Похоже это задело её гораздо сильнее, чем я мог предположить. — Вернее, — продолжила она, — меня беспокоит то, что ты за всё это время ни разу не упомянул её.
Я улыбнулся, понимая, что моя девушка ревнует, и странное удовольствие от этого, коснулось моей души. В порыве нежности я сделал шаг вперед, чтобы обнять Николь, но она отшатнулась, отрезвляя меня.
— Ну чего ты? — я протянул руки, но она отпихнула их в сторону, выгнув бровь, явно ожидая моих оправданий.
— Да ладно, Николь, ты что ревнуешь к школьной подружке? Это всё детство, забудь.
— Разве я говорила о ревности? — спрашивает она и чуть склоняет голову, словно пытается что-то разглядеть в моих глазах.
Я всё ещё не могу перестать улыбаться, дурацкая улыбка, словно застыла на моём лице. И в дополнении к этому итак неприятному разговору, фонарь над нашими головами противно замерцал.
Николь кинула на мигающий фонарь взгляд, нахмурилась и молча пошла дальше, полностью игнорируя меня. Злиться.
Догнал её через пару шагов:
— Очевидно же, что ревнуешь, — ответил я на заданный ранее Николь вопрос, — вижу, как ты нервничаешь, не смотришь на меня, не хочешь говорить со мной.
— И поэтому ты решил, что я ревную? — уточняет она, а руки всё так же держит скрещенными на груди, не позволяя взять её за руку.
— Да. — отвечаю уверенно и без колебаний, ведь её ревность просто очевидна.
Николь останавливается и тяжело вздыхает, потом снимает очки и поворачивается ко мне, сама не зная того, используя запрещенный приём магии её глаз. Смотрит снизу вверх, потому что ниже меня на голову, она не хмуриться, но взгляд её прекрасных глаз печален:
— Я не ревную. — твёрдо говорит она, и я уже готов возразить, но она продолжает, — я разочарована, вернее расстроена, или всё вместе, не знаю, тяжело разобраться в своих чувствах, но одно я могу сказать точно, мне очень неприятно, что ты не посчитал нужным хоть раз обмолвиться словечком о том, что у тебя была лучшая подруга. Мы ведь делились друг с другом детскими историями, почему ты не рассказал о ней?
— Разве это так важно? — недоуменно спрашиваю я, улыбки на моём лице больше нет.
— Да, — кивает она, — это было важно. Знаешь, как это выглядело? Словно ты специально скрыл факт её существования.
— Что ты выдумываешь? — меня начинает раздражать, подобная глупость, — просто не вспоминал о ней, не пришлось к слову…
— Нельзя ни разу не вспомнить человека, который был с тобой большую часть твоей жизни.
— Можно, — парирую я, — можно Николь, я не считаю это важным, раз не вспоминаю и не говорю об этом.
— Вы общаетесь сейчас? — внезапно спрашивает она, перебирая пальцами пуговицу на пальто.
— Что? — спрашиваю я от неожиданности, хотя я прекрасно слышал её вопрос.
— Вы общаетесь? — повторяет она, не сводя с меня взгляда.
— Иногда.
Она отворачивается, наблюдая, как проезжает пара машин и старый троллейбус скрипя тянется мимо остановки, а потом тихо спрашивает:
— Когда вы общались последний раз?
— Не знаю, не помню.
— Вспоминай. — требует она.
— Не знаю, — я мотаю головой, — может недели две-три назад, она писала, что получила водительские права, хотела поделиться, я поздравил и всё, мы даже не переписывались.
— Если спустя годы и разлуку человек всё ещё присутствует в твоей жизни, значит он тебе важен. — констатирует она, одевая очки.
— Я не рассказывал о ней, потому что не считаю её важной часть своей жизни. — сухо повторяю я.
Николь вздыхает, намереваясь возразить, но к остановке подъезжает нужный ей автобус, спасая меня от глупого конфликта.
— До завтра. — бросает она и не оборачиваясь заходит в салон, намеренно выбирает место подальше от окна, поэтому мне остается лишь проводить автобус взглядом.
На душе погано. Уверенная 9-ка за сегодняшний вечер упала до 3-ки. Ну почему Николь не признает, что просто ревнует меня?
Глава 31
Глава 31. Николь.
Я врываюсь в комнату, горя желанием обсудить всё, что сегодня произошло, с Амелией. Но её кровать, аккуратно заправлена красным цветастым пледом, пухлые подушки сложены в стопку, а в уголке одиноко притаился плюшевый медведь. Подруги нет.
Плечи сами опускаются. Снимаю верхнюю одежду и плетусь к своей кровати, бросая тоскливый взгляд на её уголок — будто я могла её не заметить и она вот-вот выпрыгнет из‑за подушек.
Конечно, она же говорила, что останется ночевать у старшей сестры. Как я могла забыть, что это именно сегодня? От осознания, что придётся переживать все эти свалившиеся эмоции в одиночку, становится ещё грустнее.
Даже чай пить без неё не хочется. Уже несколько минут я бездумно размешиваю сахар, и стук ложки о стекло звучит так громко, что хочется выть. В комнате без Амелии будто даже холоднее стало.
Убираю кружку, так и не сделав ни глотка, и беру телефон. Артём не писал… Ну и ладно. Пальцы сами открывают его страницу: я листаю фото, просматриваю записи, но прекрасно понимаю, зачем на самом деле сюда зашла. Хочу найти страницу Лизы.
Открываю список друзей Артёма и ввожу «Елизавета». Внутри поднимается непонятная тревога, словно я делаю что‑то запретное. Но это глупости. Просто посмотрю — и всё.
В поиске высвечиваются две Елизаветы и одна Лиза. Взгляд сразу находит нужную: Елизавета Морковина. Перехожу на её страницу — и тут же сталкиваюсь с разочарованием: профиль закрыт. От досады убираю телефон туда же, где стоит кружка с нетронутым чаем.
Лежу, уставившись в потолок, а в голове крутится бесконечный поток мыслей: почему Артём ничего не рассказал о Лизе? С чего он вообще решил, что я ревную? Неужели для этого есть какая‑то причина?
Оставаться одной больше не хочется, поэтому звоню Морозову. На этот раз везёт: он в общаге и сразу соглашается зайти.
О его приходе я узнаю задолго до стука в дверь, потому что топот его ног слышен ещё в коридоре. Поэтому, когда он наконец стучит, я уже стою у двери и распахиваю её. Морозов вздрагивает, хватается за сердце, и тут же смеётся над нелепостью ситуации. Не могу не подхватить его смех — и вот мы оба смеёмся, будто это самое смешное, что случалось за день. А может так и есть?
— Ты что, прямо под дверью меня ждала? — спрашивает он, заходя в комнату.
Отступаю в сторону, освобождая проход:
— Нет, просто слышала, как ты бежал.
— А‑а‑а, — протягивает Морозов и без церемоний заваливается на мою кровать. — Мне тоже скучно было. Так что там у тебя за срочное дело?
— Во‑первых, слезь с моей кровати или хотя бы подвинься, — говорю я, пытаясь втиснуться хоть на краешек. — Во‑вторых, то, что я попрошу тебя сделать, должно остаться строго между нами. Артём не должен об этом узнать.
Морозову явно не нравится ход моих мыслей: между бровей у него залегают две морщинки, и он резко садится:
— Что бы ты там ни придумала, я не буду врать Артёму.
— И не придётся, — успокаиваю я. — Не буду ходить вокруг да около: не хочу выглядеть ревнивой девушкой, какой меня, кажется, выставил Артём. Но…
И я рассказываю Морозову про лучшую подругу моего парня, про то, как Артём умолчал о её существовании, а потом будто бы поддразнил меня из‑за ревности. Пусть даже он не столько обвинил, сколько, кажется, даже потешил своё самолюбие. Но так моя просьба звучит весомее.
— Ладно, — соглашается Морозов, обнимая мою подушку и отпивая наверняка уже остывший чай. — Звучит и правда странно. Что от меня требуется?
Кусаю губу, всё ещё сомневаясь, стоит ли вообще просить об этом. Но желание заглянуть на страницу Лизы буквально сводит с ума, и я выпаливаю:
— Пожалуйста, добавь её в друзья, чтобы я смогла посмотреть профиль. Если я сама добавлю, Артём сразу решит, что дело в ревности.
— А дело не в ней? — щурится Морозов.
— Нет, — отвечаю твёрдо, хотя сама уже не так уверена. Сначала была не ревность, а обида из‑за того, что у Артёма от меня такая тайна. Но после его слов о ревности она, кажется, всё‑таки пробралась в сердце.
— Ладно, — кивает он. — Кого добавлять?
Так просто? Я‑то думала, придётся долго уговаривать, даже набросала мысленно список аргументов и готова была пустить их в ход.
— Елизавета Морковина, она у Артёма в друзьях. Если она спросит, зачем ты добавляешься, можно сказать, что перепутал её с кем‑то или…
— Скажу, что хочу познакомиться, — перебивает Морозов, приближая телефон к лицу. — Даже на маленьком фото видно, что она симпатичная.
Его слова слегка задевают и без того натянутые нервы, но я молчу, чтобы не выдать себя.
Лиза в сети, так что мы замираем, уставившись на экран телефона Морозова. Несколько мучительных минут — и наконец приходит долгожданное уведомление: заявка принята.
— Добавила! — Морозов расплывается в улыбке и тычет телефоном мне чуть ли не в лицо.
— Дай сюда, — выхватываю телефон. Руки дрожат от волнения. Открываю профиль и рассматриваю её во всех деталях. Она действительно красивая: длинные густые волосы, спортивная фигура. Пролистав несколько фото, замечаю, что она занимается танцами.
— Да‑а, — присвистывает Морозов. — Она красотка.
Не успеваю ничего ответить, как вздрагиваю от резкого звука — это звонит телефон. Артём.
— Он узнал, — шепчу я.
Морозов закатывает глаза:
— Боже, Николь, она добавила нас всего пару минут назад. Он не мог ничего узнать — это раз. Ты не сделала ничего криминального — это два. Выдыхай и бери трубку.
И правда. Чего я так перепугалась?
— Алло.
Морозов активно кивает и жестикулирует, своеобразно меня поддерживая.
К лицу приливает кровь:
— Ты доехала? Даже не написала, на моё сообщение не ответила. Я переживаю.
А я, пока проворачивала свой план с Морозовым, даже не видела, что он писал.
— Да, я уже дома.
— Чем будешь заниматься? — спрашивает Артём как ни в чём не бывало.
— Амелия уехала к сестре, так что я позвала Морозова. Будем фильм смотреть.
Тишина.
— Кого ты позвала? — по тону Артёма безошибочно угадывается недовольство.
— Морозова.
— Николь, мне не нравится, что ты одна в своей комнате будешь смотреть фильм с Морозовым.
— А что такое? Тебе можно дружить с девушками, а мне с парнями нельзя?— выпаливаю я таким резким, почти ядовитым тоном, что сама от себя в шоке. Но остановиться уже не могу. — И, в отличие от тебя, я ничего не скрываю, — говорю это и нажимаю «отбой».
По ошеломлённому виду Морозова понимаю: я только что превратилась в ту самую неадекватную, ревнивую девушку, которой так не хотела быть. Но раздражение настолько захлестнуло, что я молча беру его телефон и снова открываю страницу лучшей подруги моего парня.
Глава 32
Глава 32. Артём.
Наша первая ссора с Николь. И самое дурацкое, что теперь я вообще запутался, в чём причина.
Первое, о чём я подумал, это то, что она приревновала к Лизе. Но Николь сказала, что дело не в ревности, а в том, что я не поделился с ней воспоминаниями о лучшей подруге. И всё вроде бы логично: ей важно не прятать прошлое, а делать его частью нашего настоящего. Но потом… Потом она, зная, что Морозов когда‑то приглашал её на свидание, вдруг зовёт его к себе смотреть фильм.
Я ходил по комнате, сжимал кулаки, пытался рассуждать здраво, но здравый смысл куда‑то испарился. «Не может моя умная, рассудительная Николь сделать это из‑за простой обиды, — крутилось в голове. — Это стопроцентная ревность, которая затуманивает разум. Уж я‑то точно знаю, о чём говорю».
И вот я стою у дверей её общаги. Время позднее, посещения в такое время запрещены. Я хожу вокруг, вглядываюсь в окна, точно маньяк, и сам себе противен от этой беспомощности. Решаю позвонить Николь. Может, спустится. Или хотя бы выглянет в окно, чтобы я увидел её.
Достаю телефон и тут замечаю пропущенный звонок от Морозова. А следом смс: «Николь меня убьёт, но хочу, чтобы ты знал: фильм мы не смотрели. Попили чай, я ушёл».
На секунду мир будто снова встал на место. С души будто камень ушёл. Морозов всё ещё мой друг. И я рад, что он не стал утешать мою девушку после ссоры со мной. Не стал пользоваться моментом.
Но я уже здесь. И не уйду, пока не увижу её.
Звоню Морозову. Голос у меня, наверное, какой‑то загнанный, потому что он сразу спрашивает:
— Ты где?
— У общаги. И уходить не собираюсь. Помоги попасть внутрь.
Не знаю, удивлён ли он, но не задаёт лишних вопросов, а лишь коротко бросает:
— Стой там. Сейчас что‑нибудь придумаем.
Через десять мучительных минут он пишет адрес: дальний забор, внутренний двор, открытое окно на втором этаже. «Я тут», — прилетает следом.
Приходится перелезть через забор, пройти сквозь тёмный двор, где фонари горят через один, и найти то самое окно. Морозов машет оттуда.
Самым сложным оказалось забираться на козырёк запасного выхода. Руки скользят, сердце колотится где‑то в горле, а внизу бетон. Забрался, и тут сверху тянется рука, а за ней верёвка, похожая на канат.
— Держи, — кричит Морозов. — Тяни и подтягивайся. Тут недалеко.
Забираюсь, тяжело дыша, и наконец оказываюсь рядом с ним. Смотрю на него с этим своим «ну и как это вообще?» взглядом.
Он усмехается:
— Не ты первый, не ты последний кавалер желающий попасть к возлюбленной. Тут целая система. Хозяева комнаты своего рода пропускной пункт. За помощь и молчание берут едой. По нашему договору на утро их должна ждать коробка китайской еды.
Морозов проводит меня по коридору. Идём тихо, чтобы не попасться, прямо до дверей комнаты Николь. Морозов останавливается и кладёт руку мне на плечо:
— Дальше сам.
Я киваю. Он уходит, растворяясь в полумраке коридора, а я остаюсь перед этой дверью. Стучать? Просто войти, если не заперто? Или постоять ещё минуту, чтобы сердце перестало биться где‑то у самого горла?
Тяну руку, стучу тихо, но отчётливо.
Внутри слышатся шаги, а потом раздаётся тихий голос Николь:
— Кто?
В горле пересохло, но я отвечаю:
— Это я, Артём.
— Артём? — в её голосе звучат и недоверие, и удивление одновременно. — Ты как вообще сюда попал?
Щёлк — и дверь открывается.
Я делаю шаг вперёд, не думая о том, что сказать. Просто потому, что стоять по разные стороны двери мне больше невыносимо.
— Долго объяснять, — выдыхаю я и смотрю на неё, не зная, как поступить.
— Ладно, — тихо говорит она, насторожённо вглядываясь в коридор. — Заходи скорее, пока тебя никто не увидел.
Я проскальзываю внутрь и закрываю дверь. В комнате пахнет ванилью и чем‑то по‑домашнему уютным. На столе недопитый чай, рядом лежит книга, открытая на середине. Всё такое привычное, такое «Николь». А ведь я вижу её комнату в первый раз: мы всегда встречались только у меня.
— Что ты тут делаешь? — вновь спрашивает она. — Как… как ты сюда попал?
Её руки скрещены на груди, она держится на расстоянии — всё ещё обижена.
— Морозов помог. Не переживай, меня никто не видел. Я залез в окно на втором этаже. С помощью верёвки.
— Ты… что? — Николь распахивает глаза от ужаса. — Это же опасно! А если бы ты упал?
Она волнуется. От этого осознания внутри разливается тепло: я всё ещё ей не безразличен, даже несмотря на нашу ссору.
Делаю пару шагов к ней. Она пытается отступить, но идти некуда. Тогда я заключаю её в объятия и вдыхаю любимый запах её волос.
— Я так приревновал тебя к Морозову, что просто не находил себе места и сорвался к тебе. Прости меня. Мне следовало рассказать о Лизе, но я вообще не вспоминал о её существовании, когда мы были вместе. Иначе бы обязательно поделился, честно. Я не пытался намеренно скрыть факт её существования. И я правда не хотел тебя ранить… Я вёл себя как полный идиот.
Николь наконец обнимает меня в ответ, прижимаясь крепче, и я понимаю, что она принимает мои извинения.
— И ты меня прости, — шепчет она. — Я тоже вела себя как полная идиотка.
— Нет, не прощу, — говорю я, крепче сжимая её в объятиях. Она смотрит на меня с ошарашенным лицом и пытается выбраться, а я добавляю с улыбкой: — Только через поцелуи, которые залечат мои душевные раны.
Она перестаёт вырываться, и я наконец целую её, растворяясь в волшебстве момента. А потом всё меняется: её пальцы сжимают ткань моей футболки, и она отвечает с такой же жадностью, с какой я ищу её губы. Я глажу её по спине, она прижимается ко мне всем телом, запускаю руку под её футболку обнимая за талию, кожа нежная, горячая. Мы оба тяжело дышим, нам хочется большего. По крайней мере, мне совершенно точно хочется большего.
Мы опускаемся на кровать, но не спешим, будто оба боимся спугнуть этот миг. Оторвавшись от её губ, я покрываю её скулу, шею и ключицы дорожкой нежных поцелуев, её ресницы трепещут, и я позволяю себе прикоснуться к её груди, только тогда я понимаю, что она без нижнего белья, пульс ускоряется еще сильнее. Пальцы дрожат, я ласкаю её, глажу бедра, но боюсь сделать такой важный шаг дальше. Однако Николь неожиданно тянет меня за край футболки, и я помогаю ей снять её с меня. Её глаза затуманены дымкой страсти и я вновь припадаю к её губам, снимая и её футболку тоже. Её фигура выглядит умопомрачительно, Николь немного смущается, отводя взгляд, а я замираю, потому что понимаю: сейчас важно не торопиться. Я не знаю, готова ли она к большему, и не хочу, чтобы этот вечер стал для неё чем-то, о чём она потом пожалеет. Вместо этого я провожу ладонью по её волосам, убираю прядь с лица, смотрю в глаза и вижу в них ту смесь страха и желания.
— Ты в порядке? — шепчу я.
Она кивает, но тут же прячет лицо у меня на плече, будто стесняясь собственной смелости. Я улыбаюсь и вновь целую её, но не в губы, а в висок, стараясь вложить в этот поцелуй всю свою нежность, всю свою любовь к ней. А потом шепчу ей на ушко самое первое и самое правильное признание в любви.
Глава 33
Глава 33. Николь.
— Доброе, доброе, доброе утро! — прошептала я, уткнувшись носом в плечо Артёма. Проснуться в объятиях любимого, разве может быть начало дня лучше?