ПЕРХАТЬЯ

Глава 1 Бекия

Un uomo malvisto

Ille perdit aureum stercore...

Возникла сральня золотая Перхата славного,

Сотворенная из слитка крепкого.

Туалетные бумаги были из алмазов,

А ёршик – из ярких изумрудов.

Там, за плату, люди испражнялись,

Перхат большое богатство собрал!

Но как туча чёрная, как негр

Пришёл жирный Блевобек,

Монетой звонкою Перхату плату бросил.

Дрыща, блюя, возится ёршиком,

Какает, пукает, хрюкает -

Всё мимо сральни происходит.

Бумагу обильно он ест,

А потом задницей к крану подходит.

Унитаз пытается он съесть,

Чтобы много и обильно испражняться,

Хлебает ложкой зловонные субстанции,

Грызёт зубами своими Сральню золотую.

И решил хорошенько Блевобек

На главную улицу города

Своей силою сральню разрушить.

Народ смотрит на него, как на варвара,

Но руки не подняли тяпку острую,

Ведь праздник великий грянул,

Именины бога Перуна могучего.

И несётся запах наимерзко

Чрез горы Уральские

Чрез степь Галавинскую

B прямо в великое Кокино

И Перун, изнюхая,

Почуя запах говна чистейшего

Понёсся прямо к Блевобеку.

За ним сей галавы нечистые

И печенеги мерзкие, склизкие

И галавы тяпами могучими

Поделили сральню золотую

По порциям равным, вкусным.

Как как свиньи нечистые, изрыгая,

Сральню рушат великую…

Но как гром средь дня сего

Пришёл Перхат.

Был он зодчим для

Царей великих

И, увидя сей деяние, осквернение

Работы его из чрева изорвали

И Перхат хотел обосрать их всех, блевонтинов!

Но подняли Галавы тяпки острые

И хотели уж отрубить буйну голову

Но остановил их Перун сей мудрый

Разбросил галав он мерзких

И ушли все, довольный обедом!

Но Перхат осквернённый

Начал демонтаж сей сральни великой,

Изломал он и сральню золотую,

И бумаги туалетные

И ёршик яркий уничтожил.

Свалил Перхат всё в помойку

Жирную и воняющую.

Глава 2 VII Блевальния

Ecce venit hora et iam venit...

Здравствует в Рыбинске

Перхат разобиженный,

Испражнения возит

Он на транспорте пахучем,

А потом в себя засовывает.

Экскрементами питается он,

Поносом запивает

Обед прекрасный.

Появилась Блевальня

В центре городища великого.

Там за плату люди млеко испивают,

А потом огурчиком присоленным заедают,

Ужасные субстанции из них выходят

Через рот поганый.

Заработал Блевобек много денег

И решил покакать он сходить,

Но забыла головушка

О сральни крушения,

И пришлось Блевобеку

Себе в рот испражниться.

Приходит Перхату весточка диковинная,

Открывает бумагу он чудную,

Толкуется в ней реклама блевальная.

Понял Перхат дело поганое Блевобека

И решил отмщением заняться

И начал думу думать великую

И приходит Перхату мысль прекрасная!

И решил Перхат народные

Массы собрать в Джорджтауне!

И стал Перхат атаманом великим.

Правителем народным.

И толкует алкашам толстым,

Что вославился Блевобек дурной!

Что блевальню построил противную!

И что демонтаж надо начать!

В те времена, когда в

Городище великом это случилось,

Возмутился стульчик бедный,

На еду некачественную.

Понос его обуял лютый,

И задницу его разрывало,

Говно хлынуло повсюду,

Из носа, из чрева неудержимо.

А была ещё бабка,

Что огурцы солёные в банчку клала,

Но вместо огурчиков сочных

Невкусную какашечку подмешивала.

Стульчику это невмоготу стало,

И он в инспекцию пожаловался.

Прибыл маг Ашхабадский грозный,

С ложечкой чугунной великой.

Начал он кушать,

Скушал он банку огурчиков,

Скушал оливье с арбузом,

Запил это всё млеком,

И начал блевать неистово.

С такой страшной силой блевал он,

Что кишки его выворачивало,

Органы поганые извергал он,

И лёгкие, и брыжейку.

Пришла бабка с корытом,

Собирала блевоту усердно,

Салатик новый придумала,

Назвала его "Салат Валентина".

Но блевальню прикрыли,

За еду невкусную грозили.

Тогда взял Блевобек кочергу

И начал избивать стульчик нещадно.

Присоединился к нему Георгий,

Местный почтальон со шлангом,

Стульчик накачивать говнищем невкусным.

Стул, захлебаясь, молил о пощаде,

Но Блевобек неприклонен,

Стульчик толстел и толстел,

Ну и, конечно же, лопнул!

***

И пришёл Георгий смелый,

Насос засунул в Перхата,

Зодчий, захлебаясь, молил о пощаде,

Но Блевобек неприклонен.

Толстел и пух Перхат,

Но не лопнул!

Бомж Зумлык, толстый,

Насос выхватил из рук могучих

И стрелять начал из него,

Как из пушки грозной.

Но явилась бабка старая,

Корыто держа в руках,

И бомжей грязных бить начала

Корытом своим смертоносным.

Но устала вскоре бабка,

Села в корыто и заснула.

И вновь пришли бомжи,

Схватили Блевобека, несчастного,

Насос могучий в него засунули,

Бек, захлебаясь, молил о пощаде,

Но Перхат неприклонен.

Толстел Блевобек, пух и рос,

Но вновь не лопнул!

И устроил Перхат трапезу

В честь разрушения блевальни,

Дал бомжам силовые орудия

И демонтаж начал с огромным удовольствием.

Сломал столы и стулья,

Зашёл в туалет,

Праздник начал великий:

Выблевал всё на пол,

Насрал в писсуар,

Нассал в смывной бачок,

И всё это сожрал!

Глава 3 XX Георгия

Plenae sunt stercore et

secretis...

Пала Блевальня поганая,

Дерьмом и смрадом пронизанная.

Скрылся Блевобек скверный

В канализации Уссурийской.

Дивился он виду дивному:

Текли реки жидких зловоний,

Бомжи, как быки в стойле,

Жадно поглощали говно.

Блевобек, пленённый пиршеством,

К трапезе хотел присоединиться.

Но бомжи, защищая обед,

Тяпками его отгоняли.

Плыл Блевобек в потоке

Дерьма ароматного,

Наливал чрево свое

Жёлтым вином вонючим.

И, чрево набивши,

Почувствовал негодование дикое.

Понял Блевобек

Понос неминуемый.

Место для удобренья искал,

Ничего на глаза не попалось,

И бомжи следили за ним,

Не хотели говна его скверного.

Понял герой свою участь,

С запором мученья,

Не знал он лекарства прекрасного —

Уголь против геморроя.

А рядом в канаве

Стояли сральни за сральней,

Дом Георгия именовался.

Каждая чаша лучше другой,

Разные мастера их делали:

Одна — с Игорем,

Другая — с Нижнекамском,

Центральное место занимавшая.

Завидел Блевобек сие,

Начал акт дефекации,

Удобрял сральню за сральней,

Промахиваясь постоянно.

Поносил он — Говно переливалось,

Блевал пролетарий — Все стены в говне.

Ёршиком рисовал картины,

Мочу испускал прямо на пол,

И, взяв силовое орудие,

Демонтировал чашу за чащей.

Постепенно употребляя

Свои же фекальные массы,

Снова начинал он

Зверства против унитазов.

Забывши о месте блевотном,

Блевобек пиршество своё завершил,

И вскоре толстые галавы вновь

На обед собрались.

Ложечками вкушали

Яства многообразные,

Картины взирали и Бека воспевали,

Так сраленька сделалась

Достоянием народным,

Всем было вкусно

И красота великой оказалась.

Всё к завершению шло,

И вот появился хозяин,

И глаза его на лоб выкатились

При виде музея.

Схватив силовое орудие,

Хотел отрубить буйную голову,

Но узнал Блевобека,

Хозяин сей сральни.

Вместе трудились

Они на Цыпе, на Брянской,

Вместе поносили под Вологдой,

И удобряли Унечу,

Срали на все подъезды,

И на парадные, и домовые.

И каждое городище несло частицу их говна,

Срали они в бетон, и в цемент,

И на главные площади срали.

И чернозём вонючий,

Много обосранный раз,

Стал таким же чёрным,

Как негр из-за этих блевас.

И во всех городах они срали,

И в деревнях, и в посёлках,

И несли своё говно, как знамя,

Через весь мир, поросёнки.

Георгий и Бек, обнимаясь,

Говорили о жизни своей,

Георгий был почтальном

И удобрял он весёлых детей!

Все люди его уважали,

Ценили, как настоящего бога.

Говно с аппетитом вкушали

И славили Георга.

Своим говном златоносным

Многих людей прокормил,

Делал из него он пельмени,

И пастилу, и зефир.

Но знал одного туалета,

Что все его планы ломал.

И знал осквернённого стула,

Каратистом его он звал.

Бил он говно Георгия,

Нунчаками его он крошил,

В туалет всё сваливая,

Одежду из смрада водил.

Хотел Георгий убить

Презренного стула,

Но бог Перун послал

Георгию жидкого стула.

Сел на пол почтальон

И начал обильно поносить,

Чтоб деревья в его подвале

Лучше плодоносили.

Срал он обильно,

Весь пол говнищем заливал,

Представлял пред собой каратиста,

И стульчик говно глотал.

Захлебаясь, молил о пощаде,

Но Блевобек неприклонен,

Стульчик толстел и толстел,

Ну и ,конечно же, лопнул!

Продолжил Георгий блевать,

Весь дом дермищем заливать,

Задницу его рвало,

Понос залил его чрево.

И понял Блевобек силу гигантскую,

Начал говнище кушать отменно

И почуял себя супер героем

И прервал это всё запоем.

Он бухал много пива

И запивал Жигулёвским

И было эму очень вкусно

Жидко, склизко, густо!

Думал почтальон о каратисте

И понял дар Блевобека,

Начал его тренировать,

Как меж унитазов летать.

Блевобек работал усердно:

Сраленьки он чинил,

Рисовал говном барельефы,

Ну и водку, конечно же, пил.

Бек обильно поносил,

Складывал всё в брекеты,

А потом на рынке Ашота

Продавал за кредитны билеты.

Люди говнище вкушали

В свои презренные чрева

И просили Блевобека добавки

И рот в туалет превращали.

Бек к детям ходил,

Чтоб те весело вкушали,

И дети в говне купали

Игрушки свои.

Ходил Блевобек в монастырь

И удобрял он иконы,

Чтоб боги великие рыбинские

Кушали валедолы.

Срал он в колокольню,

И в тепловоз он срал,

А Георгий, отходя от запора,

Всё так же блевал и блевал...

Глава 4 XXXVIII Камия

Quod operarios erant cudendum

stercore...

А вот руины сральни —

Говно течёт рекой,

И, демонтировав Блевальню,

Перхат решил насрать горой.

Но где гора така большая,

Чтоб всю говном её измазать,

И, блевая, надристать,

Как в горшок и промазать?

И решил Перхат скорее

Переехать в Каростан,

И, сперва напившись пива,

Телепортироваться стал.

Прочитав Коран, молитву

И покакав в уголке,

И восстал вокруг Перхата

Склон с Колобольней вдалеке.

И, решив святое место осквернить,

На гору поднялся он,

И поднялся, чтоб нагадить

Прям на купол золотой.

Он прицелился в часовню

И тотчас принялся срать,

Чтоб монахи на колени поднялись:

— Ну хватит срать!

И Перун великий, грозный

Молнией пронзил его,

Так пронзил — кишки порвались

И рассыпались во двор.

Как судьба распорядилась —

Зодчий был, теперь издох.

Строил сральни золотые,

А теперь — покакал впрок.

И лежат кругом ошмётки,

И говно на куполах.

Привели все Стул Ашота —

Инока монастыря.

Стул Ашот палкой могучей

Зодчего собрал опять,

Чтобы сральни снова строить,

Но на купола — не срать.

И решил Перхат скорее

С места скверного уйти,

Тазик взять, черпать дружнее,

Со церквей говно скрести.

Ну и сральни золотые

В города опять придут,

И узбеки удалые

Всё там срут, и срут, и срут.

И придёт в сей мир блаженство —

Царство сраного труда,

И Беку найдётся место:

Надо срать — насри туда!

И Перхат железной ложкой

Смрад и дермище зачерпнул,

В рот засунул, пожевал —

Да на купол серанул.

Монахи берут верёвки,

Возвели на холме кол,

Щас туда Перхата всунут

Прямо во говна проход.

Но Перхат не растерялся —

Начал срать ярче, мощней,

И на церкви испражнялся,

Свин блеванный, дуралей.

Стул Ашот, понявши горе,

Дверь мечети он открыл,

Книгу взял из алтаря

И Перхата просветил.

Под горою, на Урале,

Где таджики чугун льют,

В городище Нижнекамском

Самым сраным — мощь дают.

Чтоб Перхат, убивши Стула,

Камень из горы поднял —

Самый нижний, самый склизкий —

Только на церкви не срал.

Услыхал зодчий совета,

И трусишки подтянул,

Еду вытащил c пакета,

Жопу вытер — и ушёл.

И идёт Перхат жирнейший

Через горы и поля,

Через реки и озёра —

Где насрать можно не зря.

Чтобы Феликс наш Дзержинский

Говно в почву посувал,

Ну и трактор наш тагильский

Целину там поднимал.

Срать на поле очень смачно —

Чем за туалет платить?

Лучше во кусты, конечно,

Испражняться, мочу лить.

Чтобы поле — как болото,

Столько было там говна,

Чтобы взять насос могучий

И всё выкачать до дна.

По тарелкам разливая

Во столовой заводской,

Срань всю нашу, испражняя,

Наш Перхат посрал горой!

Но где гора така большая,

Чтоб всю говном её измазать,

И, блевая, надристать,

Как в горшок, и не промазать?

Ну, конечно, в Нижнекамске —

Там как раз сейчас запор:

Работяги в унитазах

Срут, и срут, и срут рекой!

Там есть тесть — Арутюнович,

Много у него вина,

Отжимается раз десять,

И — лысая голова.

Жрёт, красавчик, хачапури,

В рот суёт всё ломанджо,

Уплетает отжахури —

И не лопнул он ещё!

Весит, правда, не под тонну,

Но зато он столько срёт —

Целую автоколонну

Заполнит говном, урод.

И Перхат — пожрать хотелось —

В садик к тестю он пришёл,

И, наверное, напились

Столько — даже бог не счёл.

Набухались до блевоты,

Еле съели весь шашлык,

Дружно выпили биоты

И нарезали балык.

И тогда Арутюнович,

Поразительно рыгнув,

Показал Перхату карту —

До Нижней Горы маршрут.

Там есть логово Брыжейки —

Тесть его предупредил:

Те сжигают профсоюзы,

Им начальник не платил.

Но Перхат его не слушал,

Начинались вещи сны —

Там срал, и пил, и кушал...

Ох, смешные галюны.

И, с тестем дружно попрощавшись,

Зодчий наш пустился в путь,

По дороге испражнявшись —

Может, к Брыжейке свернуть?

Увидал Перхат издали —

Весь в говнище профсоюз.

По нему поносом дали —

Всё взорвало, как арбуз.

Гордо мужики ходили,

Собирали кирпичи,

По пакетам положили

И стряхнули от мочи.

А над крышей профсоюза

Развился огромный флаг —

Флаг уродов, флаг поноса,

С кишками в солнечных лучах.

И заметили Перхата

Обездоленные те,

И мотыгой замахнулись —

Работяги в блевоте.

Отрубили кусок носа,

Надели на ногу пакет,

Наблевали, надристали

И отправили в кювет.

А Перхат расправил плечи,

Взял полено тополя —

И калечит, и калечит

Зодчий наш их, как свинья.

Свалил в бочку кучу люда

И с резиной закрутил,

Подарил всё бабе Любе,

Сам ушёл он в магазин.

В продуктовом — продавчиха

С очень жирненьким лицом —

Повязала вдруг Перхата

Да залила холодцом.

Вот так студень бестолковый,

Некрасивый холодец!

Потому там, склизкородный,

Застыл Зодчий — молодец.

Но очнулся наш Перхатик

Не на полке магазина,

Не в отделе субпродуктов,

А в подвале страусином.

Там блевали очень много.

Посредине — круглый стол.

Друг за другом восседают:

Ашот, Вазген и Бейболсон.

Обозлились на Перхата —

Выдорки те,

И решили помочить Перхата

В кислоте.

Но они хотели камень,

Там, где нищие блюют, —

Ведь в горе же Нижнекамской

Самым сраным — мощь дают.

Но Перхат не растерялся —

Начал срать ярче, мощней.

На рабочих испражнялся,

Свин блеванный, дуралей.

Но придурки не отстали —

Ставили могучий щит,

Им говно всё отбивали,

Но Перун так не велит!

Выходи на бой, рабочий!

Ты достань свою пилу!

Ты великий, ты могучий —

Пах буржую оторву!

Забери его все сральни

И раздай ты их народу.

Отбери его баранов —

Делай свежую биоту!

Жрать говно буржуй не хочет?

Ты неси ему трюфель.

В морду кинь свинье тарелку —

Жрёт пусть с пола, дуралей!

Вот и бой великий грянул!

Там — Перхат, а там — народ.

Кто же выиграет? А кто-то —

Пусть говно со смрадом жрёт.

Зодчий взял велику силу —

Силу жидкого говна.

Кидал яйца страусиные,

А Брыжейка-то — нима.

И ушёл Перхат с победой,

Сральни честь он защитил.

Пусть не трогают Перхата —

Не зря с Арутюновичем он пил!

Подошёл к восходу солнца —

Зодчий наш к подошве гор.

Взял лопату и мотыгу,

Да воздвиг большой бугор.

Будет тут велика церква,

Если камень получить —

Или зодчего могила,

Если к Стулу угодить.

На горе сеей могучей,

Во пещере говняной,

Стульчик Каратист вонючий

Ест людей, идёт запой.

Много было смелых свинов,

Что насрали под горой —

Только Стул не отпустил их:

И сожрал, и пир горой!

Было вкусненько и склизко

В чрево сунуть мужичков —

Очень мило, как сосиску

Иль мармеладных червячков.

Отварить или пожарить?

Даже смысла нет тушить.

Или в Cергейварке парить?

Лучше жрать — и испражнить.

А гора-то не простая —

Там говно века лежит.

Работяги, испражняя,

Гору строят — Стул велит!

Под горою Нижнекамской,

В унитазе Каратиста,

Лежит камень — жирный, склизкий,

Мечта каждого таксиста!

Но получит его не каждый —

Надо жир иметь и смелость.

Будет тот мужик могучий,

Или — как окаменелость.

Эту летопись узнавши,

Наш Перхат посрал чутка,

Чтоб говнище, обсиравши,

След оставить на века!

Вот и первая угроза —

Страшный, жирненький Денис.

Он берёт взятки навозом

Или если ты Борис.

Ну а если не пропустит —

Будешь долго мыть толчки.

А Денис придёт, надрищит

Так, что грязь летит в кишки.

Перхат сделался Борисом,

Но охранник был умён:

Отхлестал всех кипарисом

И постукал по ним пнём.

Говорит Денис, как другу:

— Не печалься, дорогой,

Ты мою помоешь сральню

Раз шесть тысяч — и домой.

Но пришёл туда Спаситель —

Всем известный Манатбек.

Бил по пузу он Дениса

И катал, как чебурек.

Но до Стула жирового

Был ещё немалый путь:

Взять бы каменя святого —

Иль хотя бы серануть.

Глава 5 LXIX Тестия

Disce, liberi, quam non

Stercore...

Перхат говнище в рот засунул

И увидел туалет,

Подошёл — и в сральню плюнул,

И, конечно, срал в пакет.

Унитазик удивился:

— Отчего такая вонь? —

На Перхата навалился —

Начался великий бой.

Из ободка язык доставши,

Унитаз атаковал.

Перхат, на пакет упавши,

Очень сильно заорал:

— Унитаз, не трогай друга!

Это я тебя стругал!

Ободок из древа буга

На тебя с заботой клал.

Любо ты глотал пельмешки

И мочою запивал,

И была ого отрыжка —

Всех детишек распугал.

Срали разные персоны —

Ты всегда понос терпел.

Ох, пердели там бизоны,

Голова на сральне пел.

Видывал ты Блевобека —

Был он тот ещё урод.

В рот засунул человека

И срал потом, как бегемот.

Что же, милый унитазик,

Кончился наш разговор.

Пора уж, дорогой Тарасик,

Вноси суровый приговор!

Срущим стало очень грустно

На картину ту смотреть.

Червям же будет очень вкусно

В прах Перхата потереть.

Унитаз хотел продолжить,

Собирался для прыжка —

Но мужик успел ударить,

Раскололася башка.

Мужичок стоял в сторонке

С унитаза ободком,

В капюшоне, как в мошонке —

Он казался боровком.

Но по запаху знакомый,

Весь в говне был человек.

Точно вылез с унитаза...

Стоп... да это Блевобек!

— Я пришёл сюда по делу,

Не спроста тебя я спас.

Или в стороне смотрел бы,

Как уж прыгнул унитаз.

За время это стал мудрее

И тайны все говна познал.

Знаю, какой стул вкуснее,

Каким помазать бы казан.

Сколько литров мочи нужно

Заправлять в ташкентский плов,

Как на унитаз садиться нужно,

Чтоб выдержал толстяков.

В туалет войду я чинно,

Ободок сперва протру.

Испражняюсь очень быстро,

Без салфеток жопу тру.

Но Перхат наш разозлился:

— От подмоги уберег!

Перуну я помолился —

Прилетел бы Манатбек!

Ты своей свиной натурой

Туалет мой своротил!

Не поверю, толстый боров,

Как посрать ты заходил!

Испражниться в одну точку

Научиться может дурень.

Ну а ты всё мимо бочки,

И говнище летит пулей!

Блевобек умылся в сральне,

В унитазик сиганул —

И сказал он напоследок:

— Первым камень я возьму!

Что ж, случилося сегодня.

Срал Перхат, и вот уже

Блевобека повстречавши,

Зодчий двинулся к горе.

Но где гора вообще большая,

Чтоб всю говном её измазать

И, блевая, надристать,

Как в горшок и не промазать?

В Нижнекамске, граде славном,

Где трудяги чугун льют,

Испражняясь в диваны,

Самым жирным мощь дают.

И услышал тесть упругий,

Что на камень посягнул

Некий зодчий, очень жирный,

И во сральню сеганул.

И летел он по говнищу,

Обгоняя всех вокруг,

Жадно булькая винище,

Блевобека — верный друг.

Шёл Перхат к великой цели,

Блевобеку хребт сломить,

Но и с тестем много ели,

Надо в кустик испражнить.

И говно течёт рекою,

Водопадом с гор летит,

Вытирает жопу свою

Свеженькой листвой Перхат.

Но в кишечнике смятенье,

Что-то тестик подмешал,

Вызвало то испражненье,

Срать Перхат наш продолжал.

Блевобеку время дал,

Жидкий стул в горячке белой,

По каналам он летал,

Собирался к битве смелой.

Из чрева уже валили

Сгустки мезркой блевоты,

Люди уж Перхата били,

Горы все загрязнены.

Манатбек летал с подносом,

Клизьму зодчему прям в зад.

Он засунул, но с поносом

Вырвалась она назад.

Дождь пошёл уж из говенья,

И Перхат орал в слезах:

«Боже, где моё спасенье?

Где, Всевышний, ты, Аллах?»

Было горное ущелье,

Там цвели десятки роз,

Но излилось испражненье —

Нет красот, но есть понос.

Бек с Георгием на пару

В шахматы играли много,

В туалете дали жару,

Друга в друг пердели снова.

Тесть бутылками кидался

В малых деток во дворе,

На руке одной жимался,

Ждал, готовился к войне.

Но Перхат молился Богу:

«Прекрати, Перун, понос!

Ух, говна я высрал много,

Срочно, срочно мне насос!»

И лежал уж, обессилев,

Мужичок говно плескал,

Черпал смрад казах Василий,

И поносик перестал!

Огласил Перун великий,

Весть Перхату преподнёс.

Арутюнович был двуликий —

Тестем вызван был понос.

Ну и Бек летал меж сральней,

Собирал куски говна,