Отборное счастье

А потом Корделия вдруг спросила:

— Почему ты позвала именно меня?

Вопрос прозвучал слишком прямо, чтобы от него можно было уйти.

Я помолчала.

— Потому что ты не играешь.

Она подняла глаза.

— Здесь все играют.

— Нет. Некоторые уже забыли, где заканчивается игра и начинается человеческое достоинство.

В комнате стало тихо.

Корделия поставила чашку на стол.

— Лорея… я должна тебе кое-что рассказать.

В её голосе не было театральности. Только усталость человека, который слишком долго носил страх внутри себя.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— В первую ночь после приезда я почти не спала, — сказала она. — Замок шумел. Старые стены всегда шумят. Но потом я услышала кое-что.

Она замолчала.

— Что именно?

— Странное шелестение. Я заглянула в замочную скважину, — голос стал тише, Корделия говорила почти шёпотом, — и увидела фигуру. Женскую. В коридоре... Лорея, она парила.

Я невольно вспомнила длинные тёмные галереи дворца.

— Она... скользила. Словно под ней была невидимая поверхность и она шла по ней. Сантиметрах в десяти над полом. Как призрак. Шелест был от развевающейся одежды, на неё словно дул ветер. Я подумала, что мне показалось — от сна или от страха.

Корделия замолчала. Её лицо побледнело даже при дневном свете.

— На лице была тень от капюшона. Возможно, это одна из участниц. Но потом, на следующий день, я спросила свою горничную, не слышала ли она чего-то странного по ночам.

Я выжидающе смотрела на девушку.

— Знаешь, что она сказала? «После заката не выходите из комнаты, леди. Что бы вы ни услышали».

Меня пробрал холод. Я как могла подбодрила Корделию. Говорила, что всё могло почудиться от усталости и длинной дороги в замок. Сама же в это время чувствовала: находиться здесь небезопасно.

За окном окончательно стемнело.

Свечи вдруг начали гореть тусклее, словно воздух в комнате стал плотнее.

Я впервые за всё время по-настоящему почувствовала замок.

Не как здание.

Как живое существо.

Словно он слушал нас.

Когда Валерика сообщила, что леди Розалинд фон Люц также приняла приглашение на чай, я неожиданно занервничала.

Не потому, что передо мной была фаворитка отбора.

Просто некоторые люди приходят — и вместе с ними меняется атмосфера. Что ж, посмотрим, какую атмосферу способна создать эта девушка с эльфийскими корнями.

Розалинд появилась без украшений и без привычного для знати холодного достоинства. После прогулки её щёки раскраснелись от мороза, в волосах ещё таяли снежинки.

Она выглядела невероятно живой и цветущей.

Это почему-то поражало сильнее её красоты.

— Благодарю за приглашение, — сказала она.

Голос у неё был спокойный. Такой голос бывает у людей, привыкших сначала думать, а потом говорить.

Мы усадили её к огню.

Некоторое время разговор шёл осторожно, словно каждая из нас пробовала лёд на прочность.

Потом я всё-таки спросила:

— Каков король?

Розалинд не улыбнулась.

Она долго смотрела в чашку, будто ответ был где-то на дне.

— Он очень одинок, — сказала она наконец.

Я удивлённо подняла глаза.

В комнате стало тихо.

— Все считают, будто власть делает человека выше всех остальных, — продолжила Розалинд. — На самом деле она просто отделяет его от других людей. Чем больше трон, тем меньше рядом тех, кто осмеливается говорить правду.

Корделия внимательно смотрела на неё.

— И он говорил с тобой откровенно?

— Нет. Но он задавал вопросы, на которые нельзя ответить ложью.

— Например?

Розалинд чуть нахмурилась.

— Он спросил, чего я боюсь.

— И что ты сказала?

Она медленно подняла взгляд.

— Что однажды привыкну к жестокости.

Свеча тихо треснула.

— А он? — спросила я.

— Он сказал, что именно это и происходит с людьми во дворцах. И если боюсь, то не привыкну. Ведь страх — лучший оберег.

Мне вдруг стало холодно.

Не от слов.

От того, как спокойно они прозвучали.

Позже разговор снова вернулся к отбору.

К девушкам.

К слухам.

К странностям замка.

И чем дольше мы сидели втроём, тем сильнее росло ощущение, будто вокруг нас медленно стягивается невидимая сеть.

Я подошла к окну.

За стеклом лежал чёрный сад. Фонари тонули в снегу, словно догорающие звёзды.

И мне вдруг показалось, что между деревьев кто-то стоит.

Не движется.

Просто смотрит.

Я моргнула — и тьма снова стала обычной.

— Мне пора, — сказала Розалинд.

У двери она вдруг остановилась.

— Что бы вы ни услышали ночью, не открывайте дверь.

— Почему? — спросила Корделия.

Розалинд помолчала.

— Потому что некоторые вещи начинают существовать по-настоящему только тогда, когда на них обратят внимание.

И ушла.

***

Позже, когда свечи были погашены и замок погрузился в сон, я долго лежала с открытыми глазами.

Корделия осталась у меня.

Ни одна из нас не призналась бы вслух, что боится. Мы слишком многое сегодня обсуждали. Я думала о последних словах Розалинд: она права, даже сейчас, поговорив о чём-то таинственном и пугающем, мы стали заложницами собственных страхов.

А потом услышала музыку.

Тихую.

Невозможную.

Словно кто-то играл за стеной на расстроенном инструменте. Ноты тянулись медленно, ломались, сплетались между собой так, как не должна звучать музыка.

Я села на кровати.

— Ты тоже слышишь? — прошептала я.

— Да.

Голос Корделии дрогнул.

Музыка становилась ближе.

Нет.

Не ближе.

Глубже.

Она звучала уже не в коридоре — внутри головы.

Мне вдруг показалось, что если открыть дверь, всё станет понятным.

Все страхи развеются.

Все тайны раскроются.

Будто по ту сторону есть ответ.

— Не смотри в коридор, — быстро сказала Корделия.

Я промолчала.

И через мгновение поднялась с кровати.

Иногда любопытство оказывается сильнее страха.

Мы подошли к двери вместе.

Я опустилась на колени и прижалась глазом к замочной скважине.

Коридор был пуст.

Светильники.

Ковёр.

Двери.

Тишина.

А потом я увидела её.

Амара Азир двигалась по стене.

Не карабкалась.

Не цеплялась.

Словно для неё просто не существовало различия между полом и стеной.

Медленно. Плавно. Невыносимо спокойно она ползла по каменной кладке.

Я почувствовала, как внутри что-то обрывается.

Человеческое тело не должно двигаться так.

Мир не должен позволять подобное.

Амара остановилась.

Очень медленно повернула голову.

И посмотрела прямо на меня. Точнее, она смотрела на замочную скважину — дверь я так и не решилась открыть.

Я замерла. Время остановилось. Я не могла ни отвести взгляд, ни отшатнуться, ни даже закричать — воздух застрял в горле ледяным комом.

Она улыбнулась.

Не той улыбкой, которой улыбаются люди — весёлой или злой. Это была улыбка мёртвой куклы, у которой кто-то прорезал рот. Надменная, пустая, бесконечно далёкая от всего человеческого.

Я отшатнулась от замочной скважины, как от раскалённого железа. Ударилась затылком о косяк, но боли не почувствовала — только страх, липкий, холодный, затопивший всё тело.

— Что там? — прошептала Корделия, тряся меня за плечи. — Лорея! Что ты видела?!

Я не могла говорить. Я только мотала головой, пытаясь вытолкнуть из памяти этот образ — Амару на стене, её пустые глаза, её улыбку.

— Там... — выдохнула я наконец. — Она... по стене...

— Кто?

— Амара. Она ползла. Как паук.

Похоже, Корделия не верила мне.

— Надо убедиться, — сказала она. — Может тебе показалось.

— Не надо, — прохрипела я. — Пожалуйста. Это ужасно.

Но она уже отодвинула меня и прильнула к замочной скважине сама.

Я смотрела на её лицо — и видела, как оно меняется. Сначала напряжение, потом удивление, потом ужас. Её глаза расширились, рот приоткрылся, и она медленно, очень медленно отпрянула от двери.

— Ничего нет, — прошептала она.

Я выдохнула с облегчением.

— Нет, — Корделия покачала головой. — Ты не поняла. Её нет. Но кто-то есть.

— Что?

— Она... или кто-то другой... стоит прямо перед дверью, загораживая собой замочную скважину...

Я замерла. Прислушалась.

Тишина. И в этой тишине — дыхание. Ровное, спокойное, совсем близко.

— Не смотри больше, — прошептала Корделия.

Но я уже не слушала. Любопытство — проклятое, идиотское, самоубийственное любопытство — снова толкнуло меня к замочной скважине.

Я прильнула.

В коридоре было пусто. Ковровая дорожка, двери, светильники. И ни души.

Я выдохнула — с облегчением, с истерическим смешком — и в этот самый момент...

Глаз.

Чей-то огромный белый глаз смотрел на меня с другой стороны двери.

Он занимал всю замочную скважину, и я видела каждую деталь: мельчайшие прожилки на белке, неестественно расширенный белесый зрачок, в котором отражался лунный свет, и что-то тёмное, живое, шевелящееся в глубине.

Глаз смотрел прямо на меня.

И моргнул.

Я закричала.