Пепел Бабьего Яра

Глава 2

Утро четырнадцатого апреля началось с крика.

Корнеев проснулся от того, что кто-то отчаянно колотил в дверь. Василиса уже сидела на кровати, вслушиваясь. Весеннее солнце едва пробивалось сквозь плотные шторы, окрашивая комнату в серо-жёлтые тона. Часы на стене показывали шесть утра.

— Морокова! Морокова, открывай! — раздался хриплый мужской голос.

Корнеев узнал его мгновенно. Пётр Лукьянович, местный рыбак. Старик за семьдесят, проживший у болота всю свою жизнь. Корнеев ни разу не слышал, чтобы Пётр Лукьянович кричал. Даже когда три года назад в деревне творилось что-то непонятное, старик оставался невозмутим, как вековой дуб. Он был из тех людей, которые считают, что крик — признак слабости, и что настоящий мужчина должен встречать любую беду молча, с прямой спиной.

Но сейчас в его голосе звучал настоящий ужас.

Василиса быстро накинула халат и выбежала из спальни. Корнеев последовал за ней, на ходу натягивая свитер. Она распахнула дверь — и отшатнулась.

Пётр Лукьянович стоял на крыльце. Одежда его была мокрой, покрытой илом и водорослями. Резиновые сапоги хлюпали, оставляя грязные следы. Лицо — серым, как у покойника. Руки тряслись. В глазах плескался первобытный страх — тот самый, который не знает логики, только инстинкт. Страх добычи, учуявшей хищника.

— Мёртвая, — выдохнул он. — Вся мёртвая. Вся рыба. Вся.

Василиса и Корнеев переглянулись.

— Петрович, успокойтесь, — мягко сказала Василиса. — Войдите. Расскажите, что случилось.

Старик шагнул через порог. Ноги его подкашивались. Корнеев подхватил его под локоть, усадил на стул у стола. Василиса быстро поставила чайник на плиту, достала валерьянку из аптечки. Она двигалась привычно, уверенно — знахарка, умеющая обращаться с людьми в шоке.

Пётр Лукьянович сидел молча, уставившись в одну точку. Дыхание его было частым, прерывистым. Пальцы, корявые, с въевшейся в кожу рыбьей чешуёй, судорожно сжимали край стола.

— Я с самого утра на болоте был, — заговорил он наконец. Голос дрожал. — Сети проверял. Вчера ставил, на лещей. Всегда там лещ хороший, знаете же. Всегда. Отец мой там ставил, и дед его ставил, и его дед тоже.

Он замолк. Сглотнул.

— И что? — тихо спросил Корнеев.

— Вытянул сеть — а там... — Старик поморщился, словно от боли. Провёл рукой по лицу, размазывая ил. — Рыба вся мёртвая. Не снулая — мёртвая. Давно мёртвая. Глаза белые. Жабры почернели. И запах...

— Какой запах? — спросила Василиса. Она поставила перед стариком кружку с чаем, села напротив.

— Пепел. Как будто костёр погас. Понимаете? Рыба пахнет пеплом. Живая рыба в болоте — и пахнет пеплом.

Корнеев почувствовал, как по спине прошёл холодок. Пепел. Снова пепел. Подушка Василисы. Последние страницы тетради. И вот теперь — рыба.

— А сеть? — уточнил он.

Пётр Лукьянович медленно повернул голову к нему. Глаза — мутные, влажные — смотрели в упор.

— Сгорела.

— Что?

— Сгорела. Я её тянул — а она в руках превращается в угли. В воде. Понимаете? В ВОДЕ сгорела. Нитка за ниткой. Я держал — и она рассыпалась. На руках — пепел. Вот, глядите.

Он протянул ладони. Корнеев наклонился. На коже — тёмные полосы, как от ожогов, но не красные, а серые. Следы сгоревшей сети. Сеть сгорела в руках, в воде, без огня.

Василиса побледнела. Взяла руки старика в свои, осмотрела внимательно. Провела пальцем по серым полосам. Закрыла глаза. Открыла.

— Это не ожог, — тихо сказала она. — Это... метка. Что-то пометило вас, Пётр Лукьянович. Что-то из воды.

Старик вздрогнул. Отдёрнул руки.

— Покажете нам место? — спросил Корнеев.

Старик кивнул. Помедлил. Потом тихо сказал:

— Я на болоте всю жизнь. Семьдесят два года. Видел всякое. Провалы видел, огни болотные видел, даже Кикимору, может, видел — хотя кто ж признается. Но такого... такого никогда не было. Болото... оно как будто злится. Нет — не злится. Боится. Болото боится, Морокова. Я это чувствую.

Василиса кивнула. Она тоже это чувствовала.

Через двадцать минут они были на болоте.

Апрельское утро было ясным, почти безоблачным. Солнце стояло уже высоко, но тепла от него не чувствовалось — холод шёл от земли, от воды, снизу, как дыхание подвала. Воздух пах водой, прелыми листьями, оттаявшей землёй. Обычные весенние запахи. Но под ними — едва уловимый, тонкий, как нитка дыма — запах гари.

Корнеев остановился, втянул воздух носом. Да. Гарь. Словно где-то вдалеке горел лес. Но дыма не было — небо чистое, голубое, промытое ночным дождём.

Они шли по краю болота. Вода поднялась высоко — весенний разлив затопил все привычные тропы. Приходилось идти вдоль берега, перепрыгивая через лужи и ручьи. Пётр Лукьянович шёл впереди, молча, опираясь на длинную палку. Шаг его был тяжёлым, но уверенным — он знал каждую кочку, каждый корень.

Через полчаса они вышли к месту.

Здесь болото разливалось широко, образуя почти озеро. Вода была тёмной, почти чёрной — торф окрашивал её в цвет крепкого чая. На поверхности плавали жёлтые кувшинки, ещё не распустившиеся, и островки мха. Берёзы стояли по колено в воде, их белые стволы отражались в чёрной глади, как кости в темноте.

А посреди этого — мёртвая рыба.

Корнеев присел на корточки у самой воды. Рыба лежала брюхом вверх, покачиваясь на лёгкой ряби. Лещи, плотва, окуни, щуки. Десятки. Может быть, сотни — дальше, к середине озерца, их было не разглядеть, только белые пятна на чёрной воде, как звёзды на ночном небе.

Он вытащил одного леща. Рыба была холодной, скользкой, тяжёлой. Глаза — мутно-белые, как у слепца. Жабры — почернели, словно обуглились. И запах...

Корнеев поднёс рыбу к лицу. Понюхал.

Пепел. Запах костра, прогоревшего до конца. Запах угольев, остывших в ночи. И ещё что-то — горьковатое, древнее, как запах камней в старом храме.

— Это ненормально, — прошептала Василиса рядом. Она стояла на берегу, вглядываясь в воду. Лицо её было бледным, скулы заострились.

— Рыба не пахнет пеплом, — согласился Корнеев. — И не умирает вся разом. Если это отравление — должны быть другие признаки. Если это недостаток кислорода — рыба бы задохнулась, но не почернела. Это...

— Это неправильно, — закончила Василиса.

Корнеев поднялся. Отбросил леща обратно в воду. Вытер руки о траву. Трава была мокрой от росы, но запах пепла остался на пальцах.

— Пётр Лукьянович, покажите, где была сеть.

Старик молча подошёл к воде, показал рукой на место метрах в пятнадцати от берега, где торчал из воды покосившийся деревянный кол.

— Там. Привязывал к колышку. Вон, он ещё стоит. А сети нету. Только пепел.

Корнеев прошёл вдоль берега, всматриваясь. Вода здесь была мутной, дна не видно. Но на поверхности, вокруг кола, плавало что-то серое. Он подошёл ближе, осторожно ступая по скользкому берегу.

Пепел. Просто пепел, как от сгоревшей бумаги. Он лежал на воде тонкой плёнкой, не тонул, покачивался на ряби.

Он опустил руку в воду, зачерпнул пригоршню. Пепел осел на ладони — влажный, холодный. Корнеев растёр его пальцами. Мелкие частицы, как мука. Или как пудра.

— Дима, — тихо позвала Василиса.

Он обернулся. Она стояла шагах в десяти, глядя на воду. Её глаза были широко раскрыты. Руки, прижатые к груди, мелко дрожали.

— Смотри.

Корнеев подошёл. Посмотрел туда, куда она указывала.

Вода светилась.

Не ярко. Едва заметно. Зеленоватое свечение, идущее откуда-то из глубины. Оно пульсировало, то усиливаясь, то затухая. Словно под водой билось огромное сердце. Ритм был медленным — вдох, выдох, вдох, выдох. Как дыхание спящего великана.

— Что это? — выдохнул Корнеев.

— Не знаю, — прошептала Василиса. — Но это... это плохо. Очень плохо. Это не болотный газ. Не фосфор. Это... живое.

Они стояли молча, глядя на воду. Свечение было гипнотизирующим. Хотелось смотреть на него, не отрываясь. Хотелось шагнуть в воду. Подойти ближе. Посмотреть, что там, в глубине. Узнать. Понять. Стать частью.

Корнеев почувствовал, как ноги делают шаг вперёд. Потом ещё один. Вода коснулась подошв сапог — холодная, ледяная. Но он не остановился. Шаг. Ещё шаг. Вода уже по щиколотку.

— Дима! — Василиса схватила его за руку, рывком развернула к себе. — Не смотри на него! Не слушай!

Корнеев моргнул. Встряхнул головой. Мир вокруг вдруг стал резким, ярким, как после сна. Он стоял по колено в воде. Когда он успел зайти так далеко?

— Что... что это было?

— Оно пытается тебя позвать, — прошептала она. — Пытается затянуть. Как Кикимора — помнишь? Но сильнее. Гораздо сильнее.

— Болото?

— Не болото. То, что в болоте. То, что проснулось.

Корнеев глубоко вздохнул. Выбрался из воды. Сапоги хлюпали. Ноги онемели от холода. Он отвернулся от воды. Посмотрел на Василису.

— Это из-за того оврага, да? Из-за того места, что приснилось тебе? Из-за Бабьего Яра?

Она кивнула. Взяла его за руку. Сжала.

— Граница истончается. То, что было по ту сторону — просачивается сюда. Рыба умерла не от яда. Она умерла от соприкосновения с Навью. С тем, что по ту сторону. Навь — это смерть, Дима. Чистая, абсолютная. И она просачивается.

— А это свечение...

— Это один из признаков. Их будет больше. Чем тоньше Граница — тем больше будет проявлений. Вода. Лес. Воздух. Всё начнёт меняться.

Пётр Лукьянович подошёл к ним. Лицо его всё ещё было серым, но в глазах появилась какая-то мрачная решимость.

— Что мне делать? — спросил он хрипло. — Я рыбак. Рыбы нет. Что мне делать?

Василиса повернулась к нему. Положила руку на плечо. Маленькая ладонь на широком, сутулом плече.

— Не ходите на болото, — сказала она. — Ни вы, ни другие. Не ходите. Пока не пройдёт.

— А пройдёт?

Василиса помедлила. Потом тихо сказала:

— Должно.

Старик посмотрел ей в глаза. Кивнул. Он верил Мороковой. Здесь все верили Мороковым — из поколения в поколение. Потому что Мороковы никогда не обманывали.

Они вернулись в деревню в полдень.

Весть о мёртвой рыбе разлетелась быстро — как всегда в маленьких деревнях, где каждое слово летит от дома к дому быстрее ветра. К вечеру все в Чернотопье знали. Некоторые не поверили — пошли проверять сами. Вернулись бледные, молчаливые. Нюра, молодая соседка, прибежала к Василисе за советом: «Что делать? Что делать-то, Морокова?» Василиса велела ей закрыть ставни и не выходить ночью.

Василиса весь день сидела в доме, перечитывая тетрадь матери. Искала хоть какое-то упоминание о свечении, о мёртвой рыбе, о пепле в воде. Находила обрывки — «вода чернеет перед приходом», «рыба умирает первой», «Граница трещит — слушай воду» — но ничего цельного. Записи обрывались, как будто мать не успела дописать. Или не захотела.

Корнеев сидел рядом, молча. Думал. Анализировал. Строил версии — профессиональная привычка, без которой не мог.

Версия первая: природная аномалия. Выброс метана со дна болота. Объясняет свечение, может объяснить гибель рыбы. Но не объясняет запах пепла. Не объясняет сгоревшую в воде сеть. И уж точно не объясняет пепел на подушке Василисы.

Версия вторая: техногенная катастрофа. Утечка химикатов. Но откуда, в такой глуши? Ближайший завод — за сто километров. И опять же — свечение, пульсация, зов.

Версия третья...

Он не хотел думать о третьей версии. Но она навязывалась сама собой, громкая, как набат.

Версия третья: сверхъестественное. Граница, о которой говорила Василиса, действительно истончается. То, что раньше было отделено от мира людей — теперь просачивается. Кикимора, Леший, Водяной, Полуночница — всё это были лишь отдельные проявления. Щели в стене. А сейчас стена трещит.

Сейчас что-то большее приходит.

Ночью Корнеев не мог уснуть. Лежал, глядя в потолок. Василиса спала рядом, но сон её был беспокойным — она ворочалась, бормотала что-то неразборчивое. Он различил слово «мама». Потом — «пепел». Потом — что-то на языке, которого не знал.

В три часа ночи к дому подбежала Нюра. Она колотила в дверь, кричала:

— Василиса! Дмитрий Иванович! Выходите! Быстрее!

Корнеев вскочил с кровати, натянул штаны, выбежал на крыльцо. Нюра стояла босиком, в одной ночной рубашке. Волосы растрепаны, лицо перекошено от страха.

— Болото! — кричала она. — Смотрите на болото!

Корнеев повернулся.

И обомлел.

Болото светилось.

Не едва заметным зеленоватым светом, как днём. Ярким. Насыщенным. Зелёным, как изумруд. Свечение поднималось от воды, окутывало туман, окрашивало небо. Казалось, будто само болото горит — но не красным пламенем, а этим мёртвым, холодным, зелёным огнём. Свет был везде — проникал сквозь деревья, ложился на стены домов, окрашивал землю. Деревня утонула в зелёном мареве.

Василиса вышла на крыльцо. Остановилась рядом с Корнеевым. Смотрела молча. Лицо её в зелёном свете казалось неживым, как фарфоровая маска.

— Господи, — прошептала Нюра. — Что это? Что это такое?

Никто не ответил.

По деревне уже зажигались окна. Люди выходили из домов, смотрели на болото. Кто-то крестился. Кто-то молчал. Кто-то плакал. Анна Васильевна, старожилка, упала на колени прямо на землю и начала молиться. Пётр Лукьянович стоял посреди улицы, опираясь на палку, и смотрел на болото немигающим взглядом. Лицо его не выражало ничего — ни страха, ни удивления. Только усталость.

Корнеев спустился с крыльца. Шагнул к дороге. Зелёный свет падал на землю, на дома, на лица людей. Всё окрасилось в мертвенный оттенок. Даже воздух, казалось, стал зелёным — густым, тягучим, как болотная вода.

И тут он услышал шёпот.

Тихий. Едва различимый. Но он был. Множество голосов, говорящих одновременно. Бормочущих. Зовущих. Умоляющих.

«Идите. Идите. Идите к нам. Вода ждёт. Болото зовёт. Идите.»

Корнеев зажал уши ладонями. Шёпот не стих. Он шёл не снаружи. Он звучал в голове. Проникал через кости, через кожу, через саму ткань мыслей.

— Дима! — Василиса была рядом. Схватила его за плечи. Развернула к себе. — Не слушай! Не слушай их!

— Они зовут, — прошептал он. — Они хотят, чтобы я пришёл.

— Не ходи. Слышишь? Не ходи.

Он посмотрел ей в глаза. Зелёный свет отражался в её зрачках — две маленькие зелёные звезды.

— Что это, Вася? Что происходит?

Василиса молчала. Потом медленно повернулась к болоту. Зелёный свет лёг на её лицо, и Корнеев увидел — нет, почувствовал, — как что-то в ней откликнулось на этот зов. Не страхом — узнаванием.

— Она просыпается, — прошептала она. — Мать. Она просыпается. И когда она проснётся до конца...

— Что?

Василиса закрыла глаза. По щекам её потекли слёзы — в зелёном свете они казались каплями изумруда.

— Мир изменится. Навсегда.

Они стояли на крыльце, держась за руки, и смотрели на зелёное свечение. Деревня стояла вокруг них — тёмные дома, бледные лица в окнах, тишина, прорезанная только шёпотом, который слышал каждый. А где-то далеко, за туманом, за границей видимого мира, что-то огромное, древнее и неумолимое продолжало просыпаться.

И ничто не могло это остановить.

Глава 3

Джип появился в Чернотопье на следующий день после того, как болото светилось всю ночь.

Корнеев услышал его ещё издалека — рёв мощного двигателя, несвойственный этим тихим местам, где самым громким звуком был лай собаки да скрип колодезного ворота. Машина была яркой, кричащей: чёрный металлик, хромированные детали, тонированные стёкла. На крыше — багажник с прожекторами и антеннами. На капоте — наклейка с пентаграммой и готическими буквами: «ЧЕРНОКНИЖНИК». На бортах — ещё наклейки: руны, черепа, перевёрнутые кресты. Машина выглядела так, будто её оформлял подросток, насмотревшийся фильмов ужасов.

Джип влетел в деревню на скорости, обдав грязью покосившийся забор дома Анны Васильевны, затормозил посреди единственной улицы, заглушил мотор. Из выхлопной трубы вырвалось облако сизого дыма, поплыло над грунтовой дорогой.

Из машины вышел мужчина лет сорока. Высокий, широкоплечий, с тщательно уложенными назад волосами и аккуратной бородой клинышком. Красивый — тем нагловатым, самоуверенным типом красоты, который нравится одним и раздражает других. Одет во всё чёрное: кожаная куртка, чёрная водолазка, джинсы, ботинки с массивными пряжками. На шее — несколько цепей с подвесками: пентаграммы, руны, какие-то символы, значения которых он, скорее всего, не знал. На пальцах — кольца с камнями.

Он оглядел деревню — медленно, оценивающе, как режиссёр осматривает натурную площадку — улыбнулся белозубой, отрепетированной улыбкой, достал из кармана телефон, поднёс к лицу.

— Привет, мои тёмные, — произнёс он в камеру. Голос громкий, уверенный, театральный, поставленный. — Мы на месте. Чернотопье. Деревня, где, по легендам, водится настоящая нечисть. Болота, туманы, дикие леса. Здесь пропадали люди. Здесь видели призраков. Здесь каждый камень пропитан мистикой. Сегодня мы узнаем, правда это или байки. Чернокнижник не отступает перед тайной!

Из джипа вылезли ещё двое: парень лет двадцати пяти с профессиональной видеокамерой на плече — худой, рыжеволосый, с веснушками и сонными глазами — и девушка примерно того же возраста с планшетом и рюкзаком, из которого торчали провода, батареи и штативы. Девушка была бледной, хрупкой, с тёмными кругами под глазами — то ли не выспалась, то ли устала от жизни рядом со своим боссом.

Семён Жарков — именно так звали «Чернокнижника», хотя настоящее имя мало кто помнил среди полумиллиона его подписчиков. Блогер-оккультист. Исследователь паранормального. Повелитель тёмных сил. Так значилось в шапке его канала. В реальности — выпускник Литературного института, бывший копирайтер, нашедший золотую жилу в том, что люди любят бояться.

— Арсений, снимай всё! — скомандовал он парню с камерой. — Каждый дом, каждый забор. Это — декорация мечты. Наши зрители обожают такой антураж.

Арсений молча поднял камеру.

— Алёна, проверь связь. Мне нужен стабильный стрим отсюда.

Девушка с планшетом — Алёна — кивнула. Начала что-то набирать.

Корнеев наблюдал за ними из окна. Рядом стояла Василиса. Они смотрели молча, как Жарков расхаживал по улице, снимая себя на камеру, жестикулируя, говоря что-то восторженное.

— Блогер, — констатировал Корнеев.

— Вижу, — сухо ответила Василиса. — Нам только его здесь не хватало.

— Я разберусь.

Корнеев вышел из дома. Прошёл по улице к джипу. Жарков увидел его, улыбнулся ещё шире — увидел в Корнееве персонажа для контента: «Суровый местный житель».

— Здравствуйте! — Жарков протянул руку. — Семён Жарков, канал «Чернокнижник». Может, слышали?

— Нет, — сказал Корнеев, не пожимая руки. — Кто вы такой и что делаете в деревне?

Жарков опустил руку, но улыбку не убрал. Профессионал — он привык к холодному приёму. Даже извлекал из него выгоду.

— Я исследователь паранормальных явлений. Блогер. У меня полмиллиона подписчиков. Мы снимаем документальный контент о настоящей русской мистике. И Чернотопье — одно из самых интересных мест на карте.

— Это частная деревня, — сказал Корнеев. — Здесь живут люди. Не экспонаты.

— Конечно, конечно! — Жарков примирительно поднял руки. — Мы не собираемся никому мешать. Просто посмотрим, поснимаем, поговорим с местными. Свобода прессы, свобода передвижения, всё такое. Я знаю свои права.

Корнеев посмотрел на него. Холодно. Оценивающе. Он видел таких. Много раз. Уверенных в себе, наглых, убеждённых в собственной неуязвимости. Они приходили, делали что хотели, и уходили, оставляя за собой хаос. В городе с ними можно было бороться — законом, протоколом, давлением. Здесь, в глуши, — закон был далеко.

— Я бывший следователь, — сказал Корнеев. Тихо. Без нажима. — И если вы создадите проблемы для жителей — я создам проблемы для вас. Понятно?

Жарков чуть сузил глаза. Улыбка стала натянутой.

— Понятно, товарищ следователь. Мы будем паиньками.

Он повернулся к камере Арсения — тот снимал всё — и подмигнул:

— Видали? Местная полиция уже нас предупредила. Значит, есть что скрывать! Чернокнижник на верном пути, мои тёмные!

Корнеев развернулся и ушёл. Спорить с идиотом, который превращает всё в контент, — бесполезно. Это он знал по опыту.

Но тревога усилилась.

Вечером Жарков устроил «знакомство» с деревней. Ходил от дома к дому, стучал, представлялся, просил рассказать «страшные истории». Большинство жителей захлопывали дверь перед его носом — здесь не любили чужаков. Но некоторые говорили. Старики, которым было одиноко. Дети, которым было любопытно.

Жарков записывал всё. Снимал. Монтировал. К ночи выложил первый ролик: «Чернотопье — деревня, где живёт нечисть». Десять минут атмосферного видео: туман, покосившиеся дома, интервью со стариками. Красивая, профессиональная работа. Надо отдать ему должное — снимать он умел.

Ролик набрал пятьдесят тысяч просмотров за три часа.

Корнеев узнал об этом от Василисы — она случайно наткнулась, проверяя прогноз погоды на телефоне. Они смотрели ролик вместе, сидя за кухонным столом. Чай остывал в кружках.

— Он назвал меня «местной ведьмой», — тихо сказала Василиса, когда на экране появился кадр их дома с подписью: «Здесь живёт потомственная знахарка. Совпадение? Не думаю!»

— Идиот, — процедил Корнеев.

— Опасный идиот, — поправила Василиса. — Он привлечёт внимание. Сюда поедут люди. Любопытные. А сейчас — худшее время для этого.

Корнеев кивнул. Она была права. Болото светилось. Рыба погибала. Граница истончалась. И в этот момент в Чернотопье врывается шоумен с камерой, который хочет «разбудить духов».

Он не знал ещё, что Жарков способен на большее. Не знал, что этот человек — не просто раздражающий блогер, а катализатор, который ускорит всё.

Не знал, что через несколько дней Жарков найдёт урочище Бабий Яр.

И откроет дверь, которую нельзя было открывать.

На следующий день Жарков начал расспрашивать стариков о «местах силы». Ходил с блокнотом, записывал, помечал на карте. Арсений снимал всё на камеру. Алёна вела прямую трансляцию в соцсетях — бледное лицо, усталые глаза, монотонный голос: «Мы продолжаем исследование Чернотопья. Семён убеждён, что здесь есть древнее капище».

Старики рассказывали разное. О болоте, которое затягивает. О лесе, в котором плутают. О тропах, которые ведут не туда. Но один рассказ зацепил Жаркова сильнее других.

Анна Васильевна, та самая, чей забор обдал грязью его джип, неожиданно оказалась разговорчивой. Может быть, потому что Жарков принёс ей городских конфет. Может быть, потому что старушке было одиноко. Она села на лавочку у забора и начала говорить.

— Мамка моя рассказывала, — говорила она, кутаясь в платок. — К северу есть овраг. Глубокий. Страшный. Мамка его Бабьим Яром звала. Говорила — там Баба-Яга живёт. Не ходи, говорила. Кто ходит — не возвращается.

Жарков наклонился вперёд. Глаза его загорелись.

— Бабий Яр? Где именно?

— Да я-то не знаю. Никогда не ходила. Мамка запрещала. Строго-настрого. Сказала — проклятое место. Земля там горячая, деревья кривые, птицы не летают. И пеплом пахнет. Всегда пахнет пеплом.

— Пеплом? — Жарков быстро записывал.

— Ага. Мамка говорила — там костёр горел. Давно. Тысячу лет назад. И до сих пор не погас. Под землёй горит.

Жарков улыбнулся. Широко. Хищно.

Он нашёл то, что искал.

Корнеев узнал об этом слишком поздно. Когда Жарков уже собирал оборудование. Когда джип уже был загружен камерами и генераторами. Когда на экранах пятидесяти тысяч зрителей уже появилась надпись: «СЕГОДНЯ НОЧЬЮ — РИТУАЛ НА ДРЕВНЕМ КАПИЩЕ».

Корнеев перехватил его у джипа.