Нам уже пора

Гена хлопнул еще стопку. Он не очень хорошо понимал, что толкует ему человек. Голос у того был тихий, монотонный. Правда, как у батюшки в церкви. Гена стал думать о том, когда он последний раз был в церкви. На похоронах папиных, что ли? Так это сколько, лет десять уже прошло же?

Человек все говорил и говорил, голос его убаюкивал. Гене захотелось опять в церковь. Побыть там в тишине, понюхать запах этого церковного сладковатого дымка. В церкви тепло, полутьма.

Подумал, что хорошо бы спросить, нет ли тут комнаты или топчана какого. Поспать охота, хоть бы часик. Освежится – и поедет.

Домой поедет. К Жанне своей.

От мыслей о теплой, податливой и текучей, как река, Жанке Гена совсем разомлел. Он с трудом разобрал шум в предбаннике. Там кто-то обтряхивал ноги.

– Но сильно гордиться собой тоже не стоит, так я вам скажу. «Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать». Вот. Евангелие от Луки.

Гена смотрел на батюшку нахмурившись, пытаясь осознать, чего он такое рассказывает. В предбаннике опять зашумело.

– О, Егорка наш пришел. Входи, Егорка. Как раз ты вовремя.

Гена обернулся, по затылку и вниз поползло холодное – как будто змея под кожей.

– Ты. – Он хотел сказать громко, но получилось как-то приглушенно, как из-под подушки. – Откуда ты?

– А это Егорка, помощник мой, – ласково улыбнулся батюшка. – Что бы я без него делал, уж и не знаю.

Хозяин кафе наклонился пониже и сказал тихим голосом:

– Мальчик-то болезный, отсталый, так скажем. Но кое-чего понимает. И сила есть.

Егор был пацан как пацан: роста невысокого, чуть пробивается уже щетина, а лицо еще прыщавое. Некрасивый, дохленький – Гена бы внимания не обратил, да только они с Егором уже встречались. Это же он, с час назад или с полтора, выскочил перед ЗИЛом на трассе и сбил Гену с толку и с пути.

Гена хотел подобрать слова, чтобы вышло как-то вежливо, по-отечески, но получилось, наоборот, грубее обычного. Язык заплетался.

– А он не охренел, ваш мальчик? – сказал Гена. – А ты не охренел, Егорка, это самое?..

Что Гена имел в виду под этим самым, он и сам не знал. Мысли пьяно шатались и не хотели становиться ровно, одна за другой. Злость заклокотала внутри и начала выходить наружу толчками, как застоявшаяся моча. Злость на заснеженную дорогу, злость на проволочки и задержки, которые мешают ему, Гене, добраться до дома, добраться до Жанны, злость на уретрит и на врача, который произнес слово «уретрит» с таким видом, будто он самый умный. И еще злость на то, что Гена постепенно, но верно стареет и, значит, рано или поздно закончится, как и все и всё на этой земле.

Злость стала настолько непереносимой, что Гена решил встать. Ноги держали нетвердо, но уж как могли.

– Хрень, – сказал батюшка-хозяин отрывисто. Егор метнулся к предбаннику. Только когда щелкнул замок, Гена понял, что сказано было не «Хрень», а «Дверь».

Гена подошел к двери на своих плохо гнущихся ногах и подергал ручку много раз, чтобы убедиться, что она не открывается.

Убедившись, повернулся к хозяину с выпученными глазами.

– Стопочку? – спросил тот учтиво. И кивнул куда-то за спину: – Егорка, давай.

А потом раздался странный стук – как будто у Гены изнутри головы.

Первое, что Гена осознал, – у него больше нет рук. Второе – сильно болит затылок.

Через секунду-другую руки нашлись – правда, Гена их почти не чувствовал и не мог отлепить одну от другой. Затылок не проходил, наоборот, боль расходилась волнами. Каждое движение ее усиливало, а движений Гена делал много. Он дергался, рычал, рвался, извивался.

Ничего не помогало, тело не слушалось, голова не прекращала болеть.

– Тихо, тихо, – сказали ему. – Чего ты? Спи.

Но Гене было не до сна, он пытался встать, оперся на ноги, упал, пополз на коленях. Перед глазами было темно и мутно.

– Ну что ты, что ты, – приговаривал кто-то. Гена почувствовал, что его гладят по голове и шее, как собаку. – Чшшш, чшшшш. Уже почти и все.

– Пусссссти, сука, – застонал Гена. Глазам все же удалось сфокусироваться на фигуре перед ним. Серый свитер, бородка. Гнида, тварь.

– Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския.

Голос у человека был вкрадчивый, добрый – и правда, что батюшка в церкви. Руки у Гены не шевелились: этот стянул их кабельным хомутиком, тем, что только кусачками и можно перегрызть.

– Тогда благоволиши жертву правды, возношение и всесожегаемая; тогда возложат на oлтарь Твой тельцы.

– Слышь, гнида ты, отпусти, – взмолился Гена. – У меня кореш мент, слышишь, нет? Он тебя уроет, суку, он кафешку твою с землей сравняет, ты в тюряге сгниешь…

– Мент, – повторил чей-то голос. Гена дернулся на звук и увидел бледное лицо пацаненка. Егор, или как его. Он повторил, будто издеваясь: – Мент.

– Правильно говорить: гражданин полицейский, – поправил его батюшка. – Ты, Егорка, не приучайся к плохому. Как к вам, молодым, быстро все плохое прилипает…

И он улыбнулся Гене, как будто ожидая, что тот понимающе закивает. Мол, молодежь, а в наше-то время такого не было, мы порядок знали.

– Слышь, ты, – снова взревел Гена вместо этого. Батюшка поморщился.

– Не шуми, а? – попросил. – Он волнуется.

– Кто – он? – спросил Гена обычным голосом. Он и сам не ожидал от себя такого вопроса. Но ему очень нужно было узнать.

– Он, когда волнуется, ведет себя… ну, дурит, короче. Дольше дело будет идти.

– Какое дело? – снова спросил Гена. Человек не отвечал.

– Готово там, Егорка?

– Да почти готово.

– Кто это он? – заорал Гена так, что где-то с крыши упала наледь.

Они тащили его по снегу, он упирался, пробовал цепляться ногами, но скользил. Ботинки на него не надели, ноги в носках елозили по сугробам, и скоро Гена перестал их чувствовать. В совокупности с обездвиженными руками это привело его в такую панику, что он затрепыхался, как омуль в садке, батюшке даже пришлось на него прикрикнуть.

– А ну успокойся! – Он насел на Гену, вдавил того в снег и надавил на челюсть, раскрывая ее, как зверю, которому дают лекарство. Влил ему в горло водку или что-то вроде. Гена начал кашлять, чуть не блеванул.

– Тише, тише, ну не надо, давай без этого. Зачем усложнять дело? Я человек маленький, делаю, что должно.

– Какое дело? – прохрипел Гена, отфыркиваясь. – Что должно?

Водка, или что ему там влили, туманила мозги, расслабляла мышцы. Гена обмяк, но не вырубился.

– Егорка, где ты там с волокушами?

Он почувствовал неловкие тычки, давление. Его, Генино, тело куда-то двигали против его воли. Он ощутил себя маленьким, невесомым. Но маленьким он не был.

– Тяжелый черт, – пыхтел батюшка почти с восхищением. – Хорошо-о. Надолго хватит.

Гена совсем обмяк, батюшка и Егор с ним мучились, переваливали его на бок, подкладывали заледеневший пластик волокуш. Медленно, с величайшим трудом, продолжили тащить.

– М-м-м-м м-м-м-м, – кое-как ворочая языком, промычал Гена. – М-м-мужики… Это… Отпустите. У меня дома жена молодая. Отпустите домой, мужики.

Волокуши остановились. Батюшка выпрямился, отдуваясь. Потом сел на корточки, уставился на Гену. Помимо бороды на его лице росли мелкие жесткие волосинки. Они напоминали паучьи лапки. Словно кожу изнутри проткнули своими лапками полчища пауков.

– Отпустить? – спросил батюшка. Гена закивал. Его било ознобом, зубы стучали.

– Отпусти, мужик, – зашептал он. – Я… клянусь, я никому. Я в ЗИЛ заскочу, только ты меня и видел, мужик. Я тебе все деньги отдам, груз, хочешь, отдам? Скажу – напился, просрал. Я все сделаю, мужик. Отпусти только.

– Егорка! – прикрикнул батюшка на замершего неподалеку пацана. – Иди там пока, готовь.

Егорка кивнул, умчал трусцой. Батюшка вздохнул:

– Отпустить… А как же я тебя отпущу-то?

– Я никому, мужик! Ни ментов, ничего! Бля буду, мамой клянусь!

– Ментов… – вздохнул батюшка. – Без ментов не обойдется, милый человек. Доберешься до дома, отогреешься, все как миленький им расскажешь. Вон, жена твоя молодая – женщина явно умная, – она же тебя и уговорит. Кореш твой, опять же…

– Не уговорит, не уговорит, отец, – говорил Гена. – Я клянусь тебе! Я… я тебе все оставлю, все, что есть. Подурили – и хватит, отец, не заигрывайся. Еще же можно остановиться – проехали, забыли.

Батюшка вдруг заморгал быстро-быстро, глаза у него подернулись прозрачным. Он поднес руку к ресницам, снял слезу, посмотрел на нее, потом слизнул с пальца.

– Старею, – вздохнул он. Потом откинулся на спину, приземлился на пятую точку. Крякнул, достал неловко из карманов пачку, прикурил сразу две. Одну вставил Гене в рот, другую себе. Гена ухватил сигарету уголком губ, кое-как затянулся – поди попробуй без рук, – другим углом выпустил дым. В голову дало. Жанка его уговорила бросить, мол, легкие, сердце.

– Остановиться, говоришь? – сказал ему батюшка. – Вот и я иногда думаю – может, ну его, остановиться? И будь что будет, да? Я иногда ведь останавливаюсь. Ему говорю, мол, не сезон, на дороге никого. Не везет. Не выходит. А сам и не пробую. Жалею. Да только ему что? Он не слушает. Хочешь, расскажу чего?

Гена молчал, сигарета уже истлела наполовину.

– Когда это было-то? Ну, в начале осени, наверное. Егорка их, вон, как тебя, чуток с дороги спутал. А им ничего – веселые, хохочут. Южнее ехали. Медовое путешествие, только из ЗАГСа. Он себе кофе взял, ей шанежку – болтают, воркуют. Хорошие такие. Худые, конечно, зато двое разом. Ну и хотел я по накатанной – блюдо предложить, там препаратик кое-какой, ну, ты уже, наверное, понял. И представь – не могу. Вот те крест – в руке уже пузырек, открывай да лей, а я – ни в какую.

Батюшка засмеялся так счастливо, словно происшествия более славного с ним в жизни не происходило.

– Ну и что ты думаешь? Уехали! Представляешь? Уехали мои голубки. И я такой довольный был. Не знаю почему. Как будто, понимаешь, что-то хорошее сделал. Что-то человеческое такое, простое во мне осталось. Глупое даже, наивное. Ну а мы, человеки, же тем и славимся, да? Наивностью своей. Это Ему там, наверху, все ведомо. Ибо Господь дает мудрость; из уст Его – знание и разум. А знаешь, что дальше-то было?

Гена не ответил. Он не чувствовал всю левую половину тела и был почти уверен, что наконец обоссался.

– Он… Ты не знаешь, что с ним было. Я, если честно, и сам не знаю. Да вот только в тот раз он напомнил мне, что будет, если я… Если я перестану. Что будет, если все голубки доберутся до юга и будут там пить «Массандру» и нектаринами закусывать, понимаешь? Видишь это?

Несмотря на холод, батюшка так и был в своем свитере – без ватника или пуховика. Он потянул наверх рукав и показал руку.

Голова у Гены кружилась, он не до конца понимал, что происходит, слышал и видел будто с опозданием. Мир тормозил, как видео при плохом интернет-соединении. Он скосил глаза, попробовал сосредоточиться, но реальность уплывала и расползалась.

Гена вспомнил, как однажды давно, еще в школе, какой-то пацан бежал, запнулся и, упав лицом на лавку, прокусил нижнюю губу, пригвоздив себя к деревяшке своими же зубами. Гена помнил, как тот орал, когда школьная медсестра трясущимися руками набивала его рот комьями ваты в ожидании скорой.

Ему, Гене, тогда стало противно. Но не от ора и кровяных потеков, а от странного вида раны, от ее противоестественности. Зубы человека не должны прокусывать его же плоть. Мозгу от этого было некомфортно.

Что-то похожее он испытал и сейчас, лежа на боку бог весть где на давно заледеневших волокушах. Перед его носом маячила рука, но с ней было что-то не так. Тени падали странно, Гена никак не мог сфокусировать взгляд, но чувствовал, что ему очень это нужно сделать.

Что это вообще такое? Как такое может быть?

Рука от запястья и выше была вся черно-бордовая и напоминала суджук. От сгиба локтя и вниз она была испещрена неровными прорехами – какие-то дырочки были мелкими, какие-то глубокими, диаметром с пятирублевую монету. Рука казалась ульем, из которого вот-вот полезут насекомые.

Гена опять застонал. Убери, убери.

Батюшка издал странный звук – то ли смешок, то ли всхлип – и одернул свитер.

– Мужик, – хрипло сказал Гена. – Тебе к врачу надо. Я хороших врачей знаю.

Может, вот он, его шанс? Уговорить, уболтать? Потянуть время. Странно, но в голове как будто чуть прояснилось. Как будто вид того, что скрывал свитер, взбодрил, шарахнул адреналином.

– Как такое вообще случилось? Обо что ты так? – спросил Гена.

– Я… отпустил тех людей-то. Голубков. А потом вот. Он мне… велел, понимаешь? Как бы так в голове моей очутился и руками моими управлял. Я как не свой был. Не знаю, как и объяснить. Не понимаю даже, чем я это сделал? Пробойником, что ли? Клещи еще тоже в крови лежали… У меня тут инструмента много, столярничаю потихоньку. В свободное, хе-хе, время.

– Так ты это… сам? – спросил Гена, леденея.

– Не сам! Не сам, милый ты мой! – выкатил глаза батюшка. – Ты что же, меня не слушаешь? Кто же такое сам с собой сотворит? Он это! Он мне показал, что будет, если я его волю не буду выполнять. И ладно со мной, так потом и с Егоркой? А пацана-то за что?

– А меня за что? – спросил Гена.

– Ни за что, – согласился человек. – Но надо так. Если ему прикорм-то не давать, представляешь, что будет? Вот и я не представляю. Я всей его силы не знаю пока. А хочешь еще секрет?

Не дожидаясь ответа, опять приблизился к Гене и зашептал:

– Я так думаю, вестник это. Апокалипсиса. Не совсем как в Откровении говорится – там всадники, а тут он один, да только сомнений у меня почти нет. Мне накануне того, как он явился, приснился Иоанн Богослов и сказал одно только слово: сдержи. Я сперва и не понял, а потом увидел – его. Вид у него… не буду рассказывать. Одно скажу – не Божье это создание. И голод у него адский, дьявольский. Вот и кормлю. И Егорку приучаю потихоньку – на всякий, так сказать, случай. А то не будет меня, кому его сдерживать? Это он пока, так сказать, смирный, дальше участка не выходит. А если я перестану и он проголодается? А если до села какого доберется или до города? Как ты сказал – кормильцы мы? Ну правильно, кормильцы и есть. Значит, надо кормить. Ну, вот и Егорка.

Гена откинулся на волокуши с неслышным никому стоном. Мыслей уже совсем не осталось – они улетели, как птицы, вспугнутые безумием из паучьего рта.

Егор и батюшка крякнули, волокуши двинулись, Гена расслабил тело как мог, чтобы тяжелая ноша стала еще неподъемнее, – это все, что он мог сделать.

– Давай, Егорка, поднажми, сынок.

– Я те поднажму, – пробурчал себе под нос Гена. Тело ему как будто бы не принадлежало, но пустота в голове стала неожиданно приятной. С возрастом стало сложнее отключать думалку, не накручивать себя попусту, а тут все отключилось само – осталось только физическое неудобство. Да и оно, умягченное отравленной водкой, ощущалось уже слабо. Каким бы там пробойником ни орудовал этот псих, анестезию давал по-честному.

Гена открыл глаза и посмотрел в небо – уже спускались сумерки, и туман становился ласково-фиолетовым. Где-то в вышине светило белым – может, фонарь, но Гене приятно было думать, что луна. Вспомнил, как в прошлом году, в санатории Жанка среди ночи потащила его к озеру – смотреть на лунную дорожку. Он даже не сразу понял, что от него требуется. Какая такая дорожка, куда там смотреть? Жанка показывала куда-то на темную гладь, на которой колыхались белые пятна. Гена тогда смотрел на Жанку и думал – хорошая баба, надо жениться.

Гена зарычал, матернулся, пернул и свалился с волокуш.

– Егорка, держи! – закричали над ухом. Но прежде, чем Егорка успел хоть что-то сделать, Гена уже навалился на него, схватил за ноги, потянул вниз.

Егорка ткнулся в снег, а Гена, извиваясь как змей, забрался на него сверху и начал елозить, не имея возможности ни размахнуться, ни ударить. Мысли о Жанке как будто подожгли внутри него фитиль и высвободили столько злобы, что Гена все продолжал биться и извиваться, желая только вмесить в снег, расплющить этого парнишку.

Егор не издал ни звука, а очень скоро перестал и дергаться – просто замер, голова набок, как замирают полумертвые голуби. На Гену сзади навалился батюшка, в бок впилось острое. Уже ничего не боясь, только злясь и сопя, Гена качнулся на согнутых коленях и, падая спиной, подмял под себя человека. Хрустнул вышедший сустав, в боку перестало колоть, зато стало мокро.

Сердце у Гены колотилось, разгоняя кровь, возвращая способность соображать и видеть. Колено не сгибалось и болело – вывих или что похуже. Пробитый бок саднило.

Гена встал сперва на четвереньки, затем на колени. Нащупал в боку пластмассовую ручку и, охнув, с силой дернул – вышла. Строительное шило, вот чем он его ткнул, зараза. Гена развернулся к батюшке, подполз к нему как был, на коленях. Батюшка тяжело дышал и даже не дернулся – видать, крепко его Гена примял, всем весом.

– А скажи, жареха вкусная была? Я ее сам готовил, жареху-то. Дай, думаю, порадую перед концом, – сказал батюшка.

– Вкусная, – сказал Гена, тяжело дыша.

– Вку-усная… – повторил батюшка удовлетворенно. – Вкусная.

Потом Гена прислонил острие шила к мякоти под челюстью батюшки, навалился. Раздался хлюпающий мясистый звук, как будто пузырь лопнул.

Батюшка булькнул, по шее у него текло в три ручья черное.

– Господи, прости, – сказал Гена. – Господи, прости нас, грешных. Господи, про…

Гена почувствовал толчок со спины, перевел глаза на собственный живот и с удивлением посмотрел на то, чего там быть не должно было.

Егорка тяжело отдувался и кашлял – он с детства был хилый, папка ему говорил: «Таких, как ты, в Спарте со скалы сбрасывали». Мудак.

Потом подкачался, но, чтобы проткнуть этого, толстого, пришлось аж разбежаться. Хорошо, что Михал Степаныч заранее вилы наточил. Не для этих целей, правда, – ими удобно мясо накалывать. Хотя вот он и наколол, получается.

Вытащить вилы еще сложнее, чем вогнать. Егорка тужился, отталкивался ногой от толстого. Михал Степаныч учил работать аккуратно, чтобы поменьше крови вышло, – и мясо сочнее, и убирать меньше. Ну а как тут аккуратно? Вон и с самого Михал Степаныча сколько натекло.

Егорка сел на снег и немного поплакал. Жалко было себя, жалко Михал Степаныча и того, которого он кормил, тоже жалко. Толстого почему-то было не жалко – потому что дрался больно и еще потому, что такой толстый. Как его теперь тащить?

Отдышавшись, Егорка достал из кармана пластиковую бутылочку и глотнул. При Степаныче палился, но теперь-то, выходит, можно. Потом вставил в уши белые джибиэльки, потупил чуть в телефон, проматывая плейлист до нужной песни. Let Go Paul van Dyk, Ри Гарви. Хорошее. Голос спокойный и чуть похрустывает, как сахар.

Под сахарные английские слова в наушниках Егорка с трудом вернул толстого обратно на волокуши и медленно, обливаясь потом, потащил. Дотащил, вернулся, погрузил Михал Степаныча – тот уже был совсем холодный. Поволок и его.

Много мяса, надолго хватит. А там уж Егорка нового принесет.

Егорка не знал, правда ли в подполе Степаныча живет тот, кто требует человечьего мяса. Но, если так подумать, ничего другого, кроме как заманивать одиночек с шоссе и заметать потом следы, он все равно не умел. Степаныч его научил, как делать, чтобы не подозрительно. Было это Егорке несложно, можно сказать даже весело.

Ну так почему бы не продолжить? А там поглядим.

Примечания