Загадки загадывал сам царь-батюшка, да такие, что ни один жабоед, ни один басурманин (русские женихи, все как один, сложили свои буйные головушки перед теремом) отгадать не смог. Получили они на прощание по сто плетей, чтобы впредь занятых людей понапрасну не беспокоили и отбыли восвояси, не солоно хлебавши.
Дружки, голь кабацкая пристают к Ивану: «Давай, Ваня, поддержи честь кабацкую. Постой за землю русскую. Ты – наша надёжа и опора. Двигай, Иван, в царские зятья. Во всех сказках, таким как ты, счастье само в карман валит. Ужо, погуляем».
Иван бросил дуду в угол, спихнул с колен непотребную девку, пригладил пятернёй льняные кудри и отправился в царские чертоги.
Встретили его там длиннобородые бояре, усадили в красный угол, а царь-батюшка прогундел первую загадку: «Сидит в светлице краса-девица, а коса на улице. Кто это будет?»
Иван подбоченился гордо и рёк велеречиво: «Знамо дело, царское величество, это будет твоя раскрасавица-дочка, Варвара Никитична. В своём узорчатом тереме сидит да в окно посматривает, добрых молодцев разглядывает. Вот коса её знатная, в окно и вывалилась».
Иван изогнул стан ещё круче и оглядел бояр зорким соколом.
– Загадывай, тестюшка, следующую загадку. Да вели готовить пир горой. А то дружки мои, голь кабацкая, ждут, не дождутся, когда мы их за стол позовём.
– Рано ты, Иван, губы раскатал. Не разгадал ты загадку.
– Как не разгадал, – всполошился Иван. – Не может того быть. Или у тебя, царь-батюшка, ещё одна дочка имеется? Чтой-то не слыхивал про таковскую.
– При чём здесь моя дочка? Забудь, дурак, про неё. Отгадка простая: морковка.
У Ивана глаза полезли на лоб.
– Какая ещё морковка? Это овощ. Разве может быть у овоща коса?
– Э, Иван, да ты совсем дурной. Чем ты занимаешься?
– В дуду дудю.
– Хорошее дело. А ещё что умеешь? Какое у тебя образование?
– Зачем царскому зятю образование? Была бы глотка. Она у меня лужёная. Ведро сивухи, не морщась, выдуваю.
– Ясненько. Пахать, сеять, коня подковать сумеешь?
– Зачем? Мне и так хорошо.
– Да, Иван, – вздохнул царь-батюшка, – не знаю, что делать с тобой? Так выгнать или предварительно высечь? Законопачу-ка я тебя во солдаты. Потяни, братец, лямку, глядишь, дурь и повылазит из твоей башки. Научишься кашу из топора варить, заходи. Побалякаем.
И загремел Иван во солдаты. Но то совсем другая сказочка.
Каша из топора.
(Вторая несладкая сказочка про Ивана-дурака)
– Кашу из топора? Ты что мухоморов объелся!
Кашевар озадаченно почесал затылок.
– Никогда не варил. Зачем? Из крупы скуснее получается. Мясца добавишь, лучок на сале обжаришь…
Кашевар закрыл глаза, потянул носом, как бы внюхиваясь в запах жареного на сале лука, и плотоядно облизнул толстые красные губы.
Тьфу.
Иван вздохнул и отошёл в сторону. Третий год тянул он армейскую лямку. Дурь из него давно выбили. Копьё разбирал с закрытыми глазами, стрелой сбивал комара на лету, а вот кашу из топора варить так и не научился. Однополчане лишь пальцем крутили у виска, когда Иван приставал к ним с расспросами.
Совсем пал духом Иван. Даже дуду забросил. Негоже «старику» дудой баловаться. На то есть «молодые».
Тем временем вышел приказ: срочно выступать в поход супротив басурман. Вторглись окаянные в Русскую землю: грабят, убивают, жгут, насильничают.
Оседлал Иван борза коня и встал в строй. Войско двинулось в поход. Долго шли. Семь дней и семь ночей. Притомились ратники, припечалились. На что Илья Муромец крутой богатырь, и то скукожился. Алёша Попович совсем раскис, из седла вывалился. Оно и понятно: с драконом драться куда сподручнее, нежели целую неделю в седле трястись.
А Иван, ничего. Знай, пшеничные усы поглаживает, копьецом поигрывает. Мимоходом двух жар-птиц подстрелил. Хорошие, жирные попались. А, главное, готовые. Жарить не надо. Ощипал и ешь на здоровье…
Но вот потянуло дымком, запахло гарью.
– Поганые, – пронеслось по рядам.
Илья Муромец повёл могутными плечами, Алёша Попович молодецки подбоченился, Иван проверил меч в ножнах.
Показались первые беженцы. Старики и старухи с котомками, бабы с грудными младенцами на руках. Босые белоголовые ребятишки постарше гнали хворостинами исхудалую скотину.
– А где ваши мужики? – поинтересовался какой-то ратник из молодых. Беженцы ничего не ответили. Они молча брели мимо русского войска. Алёша Попович погрозил ратнику копьём.
– Соображай, Емеля!
Но вот показались мужики. Одни лежали навзничь, другие – ничком. Отрубленные головы, отсечённые руки-ноги, вспоротые животы. Рядом валялись дубины, цепы, косы да вилы.
– С косой много не навоюешь, – тихо молвил Емеля, виновато косясь на Алёшу Поповича.
Алёша не ответил. Весь вытянулся в струнку, замер в седле. Приложил руку к уху. Затем резко поднял её вверх. Ратники осадили коней. И разом услышали тихий стон. Алёша с Иваном поехали в сторону стона. Под молодой белоствольной берёзкой лежал худенький парнишка с окровавленным лицом. Из левого бока торчал обломок стрелы.
– Пи-ить, – едва слышно простонал парнишка запекшимися губами и замер, склонив русую голову набок. Голубые глаза подёрнула смертная поволока.
– Отмучился, – задумчиво проговорил Алёша и широко перекрестился.
– Ну, это мы ещё посмотрим, – ответил Иван, выдёргивая стрелу из мёртвого тела. После чего снял фляжку с левого бока, отлил на ладонь малую толику мёртвой воды и промыл той водой кровавые раны. Снял фляжку с правого бока и сбрызнул из неё мертвеца живой водой.
Парнишечка вздохнул, открыл глаза, недоумённо огляделся.
– Кто вы? – тихо молвил он.
– Мы – русские воины, – ответил Алёша Попович. Это – Иван-дурак, твой спаситель. Я – Алёша Попович. А ты кто?
– Я – Ждан, кузнецов сын.
– Что у вас приключилось?
– Мы жили тихо-мирно, никого не трогали. Ни отцы, ни деды не воевали. Думали, нам не придётся. Расслабились. Доспехи насквозь проржавели, стрелы сгнили, мечи затупились. А ведь предупреждал дед Елисей, что надо готовиться к войне. Да никто не слушал его. Смеялись. Спятил дед. С кем воевать? Все поганые в округе только и говорят о дружбе. Улыбаются.