Тень

— Послушай, Миша. Всегда четко представляй свою цель, которой хочешь добиться от собеседника, ты должен ее очень ясно видеть, и не просто видеть, но и понимать. В своем деле всегда нужно быть профессионалом, лучшим из лучших, тогда даже твои враги по бизнесу будут тебя уважать. Да, будут не любить или даже будут ненавидеть, но будут уважать. Если же ты не профи, не будет ни того, ни другого, ни третьего, — Валерий Александрович положил в рот кусок ароматной баранины, с удовольствием прожевал и запил из большого запотевшего стакана пивом.

Миша с шефом сидели в небольшой шашлычной, расположенной на трассе в девяноста километрах от Москвы. Был поздний вечер, направлялись они домой, усталые, но довольные. В это придорожное кафе под скромным названием «У Ирины» они заезжали каждый раз, когда возвращались из Москвы, это было у них своеобразной традицией, появившейся в первый же месяц совместных поездок.

Все первые три месяца шеф каждый раз сажал Мишу за руль своего «вольво». Сначала присматривался, как тот водит большую и мощную машину, подсказывал, давал советы по управлению на обгонах и при движении с большой скоростью. К концу же третьего месяца он совершенно успокоился и доверился своему новому «импровизированному» водителю. К тому же после утомительного дня он любил выпить пива или несколько рюмок чего-нибудь покрепче, так «звезды у них и сошлись».

— И вот еще что, — продолжил Валерий Александрович, — никогда не стремись забрать себе все, «захапать», как говорят. Выгодно должно быть всем — и тебе, и твоему оппоненту, иначе никогда ни о чем и ни с кем ты не договоришься, война будет. А война никогда и никого еще не сделала счастливым. Понимаешь? — шеф вытер салфеткой руки и смачно рыгнул.

— Учись всегда и всему. Ты компьютер освоил? Лена с тобой должна была позаниматься, я ее просил.

— Да, Валерий Александрович, с этим — полный порядок.

С компьютером Миша познакомился еще в институте, да не просто познакомился, а разобрался во всех деталях и тонкостях. Оставаясь же периодически по вечерам с секретаршей шефа Леной, он под предлогом изучения компьютера и задавая ей иногда глупые и не очень вопросы, основательно покопался во всем, что хранилось на жестком диске: накладные поставок, расходные ведомости, письма в различные инстанции, файлы с личными данными сотрудников и много-много другого интересного. Благодаря этому «обучению» в первые же три месяца Обогаев составил полное представление о направлениях и масштабах деятельности компании, узнал множество личной, конфиденциальной информации о сотрудниках, ну и, конечно, научился работать в тех программах, которые ему были не знакомы. До чего уж таить, и общество секретарши Лены — невысокой симпатичной девушки с красивым лицом и добрыми, как у ребенка, глазами — было ему очень приятно.

Тем временем Валерий Александрович что-то продолжал говорить, и Миша не без труда отвлекся от своих мыслей и вернулся к разговору.

— Никогда не делай опрометчивых шагов и свои не давай оппонентам просчитать. Или наоборот, дай просчитать, но именно то, что тебе нужно, а сделай все по-своему.

Миша кивнул. «Все, как в фехтовании. Все и везде в жизни, когда оно правильно, подчиняется одним и тем же законам», — подумал он. «Кстати, друг мой, ты четыре дня уже не тренировался, ты не забыл? — с этой мыслью Миша поморщился, — девушки, дела, но ты же помнишь, какое обещание ты дал деду? Правильно! Упражняться каждый день. А ты? Завтра же с утра позанимаюсь», — Миша облегченно отложил вилку и нож в сторону и допил из стакана остатки воды.

Фехтование было настоящей любовью Миши Обогаева, занимался он им с восьми лет, практически ежедневно, пусть и по пятнадцать-двадцать минут. Этому искусству его обучил дед Николай. Герой двух войн — Великой Отечественной и войны с Японией, — он волею судьбы стал последним наследником знаменитого японского мастера Ямато. Миша вспомнил ту историю, рассказанную дедом в далеком 1980 году, историю, которая потрясла его до глубины души.

Дед Николай во время войны с Японией служил в составе сто первой стрелковой дивизии и командовал штурмовым отрядом. Задачей его отряда было прорываться с боем к японским укреплениям и уничтожать дзоты и доты. С японцами повоевал он в основном на Курилах, на острове Шумшу. Туда, на остров, в августе 45-го их отряд десантировался вместе с нашими морскими пехотинцами. Основные силы уже прошли вперед, а в тылу остался огромный дот, из которого никак не получалось выкурить японцев. Три дня отряд деда Николая пытался это сделать, жгли его огнеметом, закидывали гранатами, но ничего не помогало. Стены у этого дота были больше двух метров в толщину, да и отступать японцам уже было некуда. На третий день вызвал к себе дед Николай пушку сорокапятку. Морские пехотинцы почти шесть километров ее на себе тащили от берега. Выставил дед Николай пушку на прямую наводку, пару раз пристрелялся и с третьего раза четко «положил» в амбразуру осколочный снаряд, а потом еще два туда же для уверенности. Когда сбоку от дзота разобрали завал, вызванный попаданием авиабомбы, и попали внутрь, почти все японцы там уже умерли, но несколько человек оказались живыми, ранеными и контуженными. Штурмовики деда начали раненых и убитых наружу вытаскивать, оружие собирать и документы, рацию сняли. И вдруг один пленный открыл глаза, и никто не заметил, как у него в руке оказался нож. Пожилой японец, лет за шестьдесят, весь в крови, отполз незаметно чуть в сторону, встал на колени, выдернул рубашку из штанов и приставил нож себе к животу — харакири собрался делать. Дед Николай как это увидел, подбежал к нему, нож у него выбил ногой и на землю его повалил — от смерти тем самым спас. А японец скривился весь и говорит деду: «Ты обесчестил меня, не дал позор свой смыть, теперь ты — враг мой навсегда, на этом свете и на другом. Я найду тебя и убью». В октябре 1945-го, когда война с японцами закончилась, деда Николая перевели политруком в лагерь для военнопленных, и отправили служить в Бушуйский7 лагерь. Там и встретил дед этого японца, которого от смерти спас. Он тогда мало-мало уже японский язык узнал, да и японец русский язык тоже немного изучил в плену, пока в госпитале лежал. Кобаяси Ямато его звали. Дед Николай и Ямато-сан, как он его называл, стали часто общаться, каждый день, и незаметно сблизились. Ямато рассказал деду, что до начала войны он, будучи высокопоставленным дворянином и представителем одного из лучших самурайских домов, находился в императорской страже, откуда и был призван на службу.

— Я вижу, Николай-сан, — сказал тогда Ямато деду, — что ты всегда носишь с собой вакидзаси8.

Дед Николай действительно никогда не расставался со своим кортиком, подаренным ему в 44-м году командиром дивизии и много раз спасавшим ему жизнь в рукопашных схватках.

— Я научу тебя искусству владения им, — произнес тогда Ямато, — я дам тебе знание, которое передается у нас много лет подряд, много сотен лет, по наследству, — добавил он. — Я сделаю это, если ты пообещаешь мне выполнить следующее. Когда я решу, что ты принял сердцем то, чему я тебя учу, и буду уверен, что ты способен нести мое знание дальше, чтобы передать своему будущему ученику, ты принесешь мне оружие, длинное или короткое, и дашь мне возможность сделать то, чему ты помешал из своих благородных побуждений — смыть мой позор. И ты будешь свидетелем этого действия — будешь рядом со мной в этот важный для меня час.

Дед Николай и японец занимались почти два года: на улице, даже под дождем и снегом, в местном деревенском клубе, днем и ночью, всегда, когда на то была возможность. Ямато обучил его многому из того, что знал и умел. Все эти два года они очень много говорили. Японец поведал деду удивительные вещи, принять которые поначалу тому было очень сложно. Дед Николай многое узнал о Японии и японских традициях, о методах ведения войны и поединках, о том, как нужно думать, действовать и выживать. Ямато поведал ему, что своего противника нужно не ненавидеть, а любить и относиться к нему с высочайшим уважением, и если тебе приходится убить его, то делать это тоже нужно с любовью. Рассказал и о том, что никогда нельзя быть ослепленным яростью и действовать напролом, что нельзя полагаться на свою силу и мощь оружия, что нужно быть хитрым и осторожным, спокойным и расслабленным. Да, и то, что нужно любить мир вокруг себя, животных и птиц, деревья и цветы, солнце и воздух. Все это потрясло деда Николая до глубины души и полностью изменило его.

Именно в тот вечер Миша Обогаев попросил деда обучить его этому искусству — искусству фехтования.

— Научить? — сказал тогда дед Николай и внимательно посмотрел на внука, прищурив по привычке один глаз, — я знал, что этот момент настанет, но не думал, что так рано. Мал ты еще, конечно. Но, пожалуй, что и научу.

Дед привил маленькому Мише любовь к холодному оружию и обучил всему, что знал. Японская техника владения клинком была чрезвычайно изощренной, но Миша впитал ее вместе с любовью к деду и пронес эту любовь и фанатичное увлечение через всю свою, пока еще не очень долгую, жизнь. Упражнялся он везде, где имелась на то возможность: у себя дома, где жил с родителями, на поляне в лесу, имеющемся в паре километров от родительского дома, в парке отдыха — рано по утрам, пока еще не было прохожих и прогуливающихся с колясками мамаш, потом — на съемной квартире, где он жил после ухода из родительского дома в девятнадцать лет, на крышах соседних домов, куда имелся доступ, в подвале тренажерного зала, расположенного в верхней9 части города, ключи от которого ему дал товарищ, в гостиничных номерах, где жил, в купе и туалетах поездов, когда приходилось ездить по делам, в трамвайном депо, расположенном рядом с его нынешней квартирой, и везде, везде, где это было возможно. Две огромных любви испытывал Миша в своей жизни: к холодному оружию и к автомобилям, поэтому не было в его жизни девушек и любви иной — к противоположному полу.

— Миш, открывай машину, ты чего сегодня такой задумчивый, — Валерий Александрович щелчком послал в темноту очередную выкуренную сигарету.

Миша вставил ключ в замок водительской двери «вольво» и повернул его — двери разблокировались. Усевшись внутрь, он завел автомобиль, включил печку и фары и плавно выехал на Горьковское шоссе.

— Валерий Александрович, я спросить хотел, — Миша повернул голову к шефу, боковым зрением контролируя дорогу.

— Не, Миша, стопе. После вкусного обеда, то есть уже ужина, что полагается? Правильно, поспать. Ты меня домой завези и езжай к себе на «вольво». Отоспись и завтра в офис пригонишь, — и с этими словами Валерий Александрович с удовольствием вытянул ноги и закрыл глаза.

«Да, с юмором у шефа тоже все в порядке», — Миша улыбнулся и вспомнил смешную ситуацию, произошедшую в первый же их приезд в Москву. Точнее, их было даже две.

В тот жаркий июльский день «вольво» летел по МКАД словно птица. Это была первая совместная поездка Обогаева с шефом в Москву. Валерий Александрович сидел за рулем. Машина быстро неслась по незагруженному шоссе. Сидя на пассажирском месте, Миша с восторгом наблюдал, как все здания вокруг, деревья, рекламные щиты и обгоняемые автомобили мелькают с огромной скоростью. Стрелка спидометра постоянно находилась около отметки 200. И вдруг слева их обогнал белый, с синей раскраской мотоцикл с мигалками. «БМВ», — отметил про себя Миша. Тем временем мотоцикл начал прижимать «вольво» к обочине. «ГАИ», — прочитал Миша на боку бешеного мотоцикла.

— Хрена себе, вот же москвичи — гаишникам мотоциклы купили. В первый раз вижу, — Валерий Александрович принял право и, снизив скорость, остановился на обочине дороги.

Мотоцикл тоже остановился, но чуть впереди. С него слез инспектор, дрожащими руками снял белый шлем, повесил его на руль и бодрой походкой подошел к водительской двери «вольво». Шеф уже открыл окно и ждал, загадочно улыбаясь. Инспектор ГАИ, молодой парень лет двадцати пяти, заглянул в окно машины и, увидев двух трезвых, улыбающихся, хорошо одетых пассажиров, возбужденно выпалил:

— Вы знаете, с какой скоростью вы ехали? Сто сорок пять километров в час, вас два раза уже пытались остановить. Вы знаете, что…

Но Валерий Александрович не дал ему договорить:

— Что ты врешь, я двести двадцать всю дорогу шел, — и с этими словами он вынул из внутреннего кармана пиджака несколько мятых купюр и сунул их в руки обалдевшему от наглости молодому инспектору.

— Больше не будем превышать, простите, опаздываем мы, — и, сказав это, он нажал на газ, и «вольво», взревев двигателем, понесся дальше.

«Вход на вход, — подумал Миша, — фехтование и в жизни работает».

Как же они тогда с шефом смеялись.

Вторая смешная ситуация произошла в этот же день. Плутая по улицам и переулкам Москвы, Миша держал бумажный атлас города на коленях и пытался разобраться в хитросплетении домов и улиц. В какой-то момент он предложил шефу:

— Валерий Александрович, может оставим машину у метро и двинем на нем? Быстрее точно получится, опаздываем ведь.

— А что, давай так и сделаем, — шеф устало выдохнул, — сам уже об этом думаю.

Найдя на карте ближайшую станцию метро, они припарковали машину на свободном месте и нырнули под землю. Та первая встреча на Краснопресненской набережной, в офисе компании LUCKY GOLD STAR, прошла хорошо, хотя и затянулась почти до позднего вечера. Выйдя, наконец, на улицу, Валерий Александрович жадно закурил, пока Миша ловил такси. Наконец, ему повезло, и желтая «Волга» с зеленым огоньком за лобовым стеклом резко остановилась у обочины.

— Куда едем? — бодро спросил водитель, мужчина лет пятидесяти, в сдвинутой на самый затылок кепке-шестиуголке.

— Да. А куда мы едем? Метро-то какое нам нужно? — шеф озадаченно почесал голову.

Ни он, ни Миша не запомнили название станции метро, где они оставили «вольво».

— Ну вы даете, друзья! Как же мы ее найдем, это же Москва — мегаполис мира! — таксист весело рассмеялся.

— Найдем, поехали, — Миша открыл шефу переднюю дверь, а сам уселся сзади.

Даже несмотря на Мишины необычные способности, машину они искали несколько часов, петляя по улицам Москвы, от одной станции метро к другой. Пока такси двигалось по Краснопресненской набережной, Миша закрыл глаза и попытался представить себе то место, где они оставили машину. В его голове появился синий «вольво», стоящий на фоне зеленых деревьев, скамеек и прогуливающихся людей, а также возникли смутные очертания каменной фигуры. «Похоже на парк и на памятник или стелу», — подумал Миша.

— Я вспомнил, — сказал он, обращаясь к таксисту, — там рядом с метро парк был или сквер и еще, по-моему, памятник был какой-то.

— О, это уже легче, — таксист задумался, — может, это «Третьяковская», там сквер есть рядом, — водитель прикрыл один глаз, — имени Шмелева, что ли, называется. Или это, возможно, «Новокузнецкая», там тоже сквер есть и памятник есть, «Адам и Ева» называется. Найдем.

Машину в итоге они нашли, но если бы не Мишины способности, которые он выдал за хорошую память, неизвестно, сколько бы времени это заняло. Но сама ситуация Мишу позабавила, да и Валерий Александрович потом много лет рассказывал ее своим друзьям как анекдот.

Глава пятая

Три года назад

Август 1997 г.

Город Нижний Новгород

Миша уже четыре часа был в дороге. Узкая двухполосная трасса между Москвой и Нижним Новгородом проходила через множество мелких и не очень населенных пунктов, машин было достаточно много, даже в это позднее время, а мест для обгона — мало. Огромное количество аварий видел Миша на ней за последний год. Конечно, был у него свой личный рекорд в дороге от Нижнего до Москвы, составляющий три часа пять минут, что было — чрезвычайно быстро. Но тот рекорд он никогда больше не повторял, насмотревшись в дальнейшем на разбитые и искореженные автомобили. Проехав по Карповскому мосту через Оку и развернувшись на развязке, «вольво» выехал на проспект Гагарина и через пятнадцать минут припарковался около пятиэтажной хрущевки на улице Романтиков. Миша заглушил мотор и устало откинулся на сиденье. «Полпервого ночи», — подумал он. Часами Миша никогда не пользовался, но время всегда определял безошибочно с точностью до минуты. Это особенность была у него с детства и удивляла многих его знакомых. «Внутренние часы», — обычно говорил он им и улыбался. В этот момент раздался настойчивый писк пейджера, лежащего между креслами.

«Миша, позвони на домашний. Есть разговор. Леша Г.», — прочитал Миша бегущую строку на зеленом экране. Поднявшись в квартиру, Обогаев бросил на пол спортивную сумку, не разуваясь, прошел на кухню к городскому телефону и набрал номер Алексея Густова. Номер он помнил на память, впрочем, как и все номера, по которым хоть раз в своей жизни звонил. Трубку взяли секунд через тридцать.

— Алло, — раздался твердый, грубоватый голос Алексея.

— Здорово, Леш, — Миша расстегнул ворот рубашки и, натянув шнур телефона до предела, поставил на газовую плиту чайник.

— Миш, привет. Ты завтра нужен. Можешь к семнадцати подъехать к «Алым парусам»? Возьми с собой там чего-нибудь.

— Что там, серьезно? — Миша достал из шкафчика заварной чайник и банку с чаем.

— В шесть вечера будем встречаться, я тоже пораньше приеду, расскажу тебе. Давай. До завтра.

— Хорошо, буду, — Миша положил трубку, заварил себе крепкий черный чай, достал из холодильника крекер с маслом и с удовольствием уселся на кухонный диван.

Эту квартиру на улице Романтиков Обогаев снимал уже почти пять лет. Большая, двухкомнатная, она нравилась Мише своей близостью к центру города, до которого на машине было ехать не больше десяти минут, а на троллейбусе — всего пятнадцать, а также тем, что рядом находилось трамвайное депо, на территории которого Миша всегда имел возможность потренироваться. Для водителей трамваев там был оборудован небольшой спортивный зал, и Миша сумел найти подходы к нужным людям, чтобы по вечерам и по ночам в него можно было беспрепятственно попадать и заниматься.

Миша допил чай, съел несколько пластинок крекера, намазанных маслом, и отправился спать. Скинув одежду на пол, он открыл окно в спальне и с наслаждением улегся на кровать, широко раскинув ноги и не укрываясь одеялом.

«Я здесь, — подумал он, закрыв глаза, — но почему все в моей жизни происходит именно так? Может быть, все и должно развиваться подобным образом? Это моя судьба? Не ошибаюсь ли я?» Миша щелкнул выключателем прикроватной лампы и уставился в темноту комнаты. «Должен ли я быть сейчас здесь? Почему все сложилось именно так? Чего хотел от меня мой дед и моя прабабушка Шалва?» — от этих мыслей Обогаеву стало грустно и тошно. Полежав еще несколько минут, он встал с кровати и заходил по квартире, задумываясь о том и о сем, затем взял с журнального столика в гостиной раскладной нож и начал заниматься. Обогаев всегда поступал так, когда сомнения и грустные мысли одолевали его — брал оружие в руки и начинал упражняться. Это успокаивало и приводило его к ощущению если не счастья, то к состоянию полного равновесия, к пониманию того, что происходит с ним. Так он и жил все эти последние почти десять лет. Подвигавшись минут пятнадцать с ножом по комнате, Миша успокоился и опять улегся в постель. Он смотрел в темноту комнаты, пытаясь привести в порядок свои эмоции и чувства. Ноги и руки гудели от дальней дороги за рулем «вольво», но не это волновало его! «Горец ничего не вспомнит, это понятно. Как и Марина — тоже. Но проблемы, скорее всего, все равно могут возникнуть. Можно было, наверное, поступить и по-другому».

***

Этому, если можно так сказать, фокусу с ладонью на лбу Мишу научил его давний знакомый — Михаил Розарко в далеком 1983 году. Миша тогда находился в пионерском лагере, расположенном на острове Ольхон, на Байкале. На четвертый или пятый день своего пребывания там, точнее Миша уже и не помнил, решил он нарушить один из лагерных запретов, а именно — прогуляться в направлении Маломорского рыбзавода.

«Должно же там быть что-то интересное, — подумал он тогда, — не зря же ходить туда нельзя».

Быстро в тот день пообедав, Миша прихватил с собой фляжку, заранее наполненную водой, и, сказав ребятам из своего отряда, что пойдет погулять по территории лагеря, отправился в путь. Рыбзавод он нашел, но путешествие это приобрело для него тогда совсем другой смысл и содержание. Шагая по дороге и любуясь голубой гладью Малого моря Байкала, простирающегося слева, и расположенными за ней горами Байкальского хребта, Миша заметил впереди одноэтажные темные бараки. Их было несколько. Подойдя к ним поближе, он остановился и огляделся по сторонам. Бараков было четыре, чуть покосившиеся, их окна были крест-накрест заколочены почерневшими от времени досками. Крыши строений были целыми, вокруг на земле, насколько хватало глаз, валялись остатки одежды, тряпки, рваная обувь с деревянными подошвами, спинки и панцирные сетки металлических кроватей, разбитые деревянные ящики и доски. Чуть правее бараков располагался длинный деревянный сарай, рядом с которым стояли и лежали большие деревянные бочки, и тут же была огромная, в человеческий рост высотой, черная куча соли.

«Похоже, что это и есть рыбзавод, но почему же он заброшен, ведь вроде он еще очень даже должен работать?» — подумал тогда Миша, и тут нос его уловил запах дыма. Повертев головой по сторонам, он увидел его источник. Справа от сарая, чуть в отдалении, стоял еще один небольшого размера домик, производивший впечатление жилого.

— Эй, малец, заблудился никак? — услышал он спокойный грубоватый голос.

На углу дома стоял человек. Высокий, ростом под два метра, худой, в темных, почти черных штанах и куртке. Лицо его, покрытое морщинами, снизу венчала седая косматая борода, а из-под шапки седых же, давно не стриженных волос на Мишу смотрели внимательные и умные глаза старика.

— Здравствуйте, дедушка, — спокойно сказал ему Миша, — извините, что я вам помешал.

— Сдается мне, что ты не просто так сюда зашел, а ведь искал чего-то, так ведь? — при этих словах незнакомец вытряхнул из сине-белой пачки папиросу «Беломорканала», поджег ее спичкой и глубоко затянулся.

— Меня Михаилом зовут, — сказал Миша, — и возможно, я искал именно вас. Но я сам не знаю, почему, — добавил он, — может быть, вы мне расскажете?

Незнакомец внимательно посмотрел на мальчика, стоящего перед ним, и наконец произнес:

— Видишь, как, тезки мы с тобой. И меня Михаилом кличут. Михаилом Евграфовичем вроде я раньше был. Раз уж забрел сюда, пойдем чай пить, как раз настоялся, думаю.

Они сидели друг напротив друга, два Михаила, прихлебывали вкусный, с ягодами и листьями смородины, черный чай, и беседа, подобно дыму, поднимающемуся от черного от копоти и старости металлического чайника, потекла тогда как бы сама собой.

Сидя за деревянным столом в своем скромном жилище, Михаил Иванович Розарко, так его звали, поведал Мише свою историю жизни, которую тот выслушал от начала и до конца, не проронив ни слова.

Михаил Иванович Розарко родился в 1909 году в Белоруссии. Семья его была большая и довольно богатая. Отец, мать, братья и сестры разводили скакунов, занимались земледелием и скотоводством. В 1939 году Красная армия освободила от польского владения панами западную часть Белоруссии, и семью Розарко отправили в ссылку в Архангельскую область работать на лесоповале. Причиной этого стало то, что Розарко имели близкие связи с властями и занимались поставкой лошадей польской армии. Через два года вся его семья от тяжелых условий труда и от голода погибла. Михаил остался один. Когда же в 42-м году Сталин решил создать польскую армию под командованием генерала Андерса10, всех поляков и сочувствующих им, а также заключенных — жителей западной Белоруссии, начали собирать из лагерей для формирования отдельной воинской польской бригады. Среди них оказался и Михаил Розарко. Его одели, экипировали, накормили и отправили на фронт воевать против фашистов. В 42-м году он попал в плен и был и этапирован в Польшу, где благодаря своему знанию польского языка, уму и внешнему виду он был выкуплен английскими и польскими властями и отправлен в составе специально сформированного отряда в Африку.

В Африке Розарко несколько раз, чтобы остаться в живых, переходил с одной стороны на другую, сражался против войск Роммеля11 под Эль-Алаймейном12. Затем в составе британского экспедиционного корпуса освобождал от немцев Италию.

Прослужив долго в войсках, он решил вернуться на родину — в СССР, думая, что если он воевал против фашистов, то его примут как воина-героя и позволят вернуться домой — в родную Белоруссию. Но этого не случилось. Его без разбирательств арестовали, посадили в арестантский вагон, и так он оказался на Ольхоне. Было это в 1946 году. С тех пор прошло уже почти сорок лет, но он до сих пор живет здесь, потому что поехать ему некуда, да и незачем.