300 лет. Рассказы о бессловесных душах

– И хорошо, что не выросла, – опять возразил он. – Я тебя маленькую больше люблю.

– …У меня ноги на семь сантиметров короче нормы. Агнешке четырнадцать лет, а она выше почти на голову.

– Потому что во мне метр девяносто, а твоего отца из-за тумбочки не видно.

– Не поэтому. Потому что ты ей покупаешь авокадо, а меня кормили синей картошкой и яблоками из сада, которые к весне становились ватными.

– Ты мне об этом не рассказывала, – Боровский покачал головой.

– Я тебе много чего не рассказывала. Когда я вспоминаю детство, хочется удавиться. Сейчас он всю пенсию вбухивает в иглинскую помойку. Курятники без кур, индюшатники без индюков, ульи без пчел, весь сарай завален дымарями и каждый год заново бетонирует погреб, который насмерть затопляет весной. Пока работал на заводе, тоже все до копейки спускал на свои сады. У него их было два по шесть соток – один на Дёме, второй где-то в Каршидах, я там не бывала.

– Это же крайний юг и крайний север, друг от друга километров на сто, если не больше?

– Именно так. Носился, как наскипидаренный осел из чувашского анекдота.

– Разве у чувашей водятся ослы? – он невольно усмехнулся. – Мне кажется, только кобылы.

– У отца водятся, потому что он сам осел. Его любимое занятие – взять в обе клешни по двадцать килограммов «груза» и тащить куда-нибудь пешком. И чем дальше, тем лучше. Это у него называется работа.

– Дурака работа любит и дурак работе рад – это про твоего отца сказано.

– Если бы ты не взял меня замуж, я бы загнулась. Он нас морил голодом, а потом ту же картошку раздавал соседям, потому что было не на чем вывезти. И мать загнал в могилу, когда ей было сорок пять.

– Да уж… – Боровский покачал головой. – Значит, нашей Агнешке повезло родиться не в твоей семье, а в нашей с тобой.

– И еще как. А вот моей тезке Барбаре не повезло попасть к отцу на выкорм.

Жена замолчала. Мимо окна с ее стороны тянулись безысходные, бесцветные поля, размеченные устало провисшей линией электропередач.

В этих краях, кажется, никогда не светило солнце и погода в любое время года была осенней.

– На неделе у меня будет Пермь, потом Агнешка из Гоа. А в будущие выходные я сюда приеду, – сказал Боровский, хотя еще секунду назад не думал ни о чем подобном.

– Сюда? – жена, кажется, не поняла.

– Туда. В территорию тьмы, из которой мы только что вырвались.

– К отцу?!

– Нет, конечно. К Барбаре.

– К Барбаре?

– Да, к Барбаре, – он кивнул. – Заеду в зоомагазин, узнаю, что едят кролики, куплю ей еды и отвезу.

– Ради крольчихи, которая не доживет до нового года, ты опять будешь гробить свою восьмисоттысячную машину? – недоверчиво переспросила жена.

– Нет, конечно. Я глуп, но не настолько. Возьму служебную. Если ее побью, оформлю себе задним числом командировку в Кугарчинский район, отремонтирую за счет фирмы.

– Надо же… А почему ты до сих пор не ездил к отцу на служебной?

– Потому что я к нему вообще не желал ездить, тебя жалел. И, кроме того, моя служебная машина – шедевр российского автопрома. Не только климат-контроля, даже кондиционера нет. Коробка ручная и передачи такие короткие, что вот ты, к примеру, на ней не тронешься, трижды не заглохнув. И так далее. Но сейчас съездить надо.

Не ответив, жена покачала головой.

– А насчет не доживет до нового года – так пусть хоть до нового поживет сытой.

– И веселой.

– Насчет веселой отдельное спасибо, не сообразил. Куплю ей еще и барабан.

– Барабан?!

– Ну да. Кролики – те же зайцы, только не прыгают, а ковыляют. А зайцу первая радость поиграть на барабане.

– Откуда ты знаешь? У тебя что, было так много знакомых зайцев?

Жена улыбнулась. Кажется, идея накормить и повеселись крольчиху, у которой были такие же выразительные глаза, ей пришлась по душе.

– Не обязательно летать на Луну, чтобы знать, что море соленое. Каждый грамотный человек знает, что заяц любит барабанить, медведь – играть на расщепленном пне, а любое кошачье существо хлебом не корми, дай только что-нибудь подрать.

– Как я тебя люблю, такого умного, – сказала жена и, перегнувшись со своего сиденья, прижалась к его плечу.

– Я тебя люблю еще больше, – ответил Боровский.

Впереди над блеклым горизонтом уже виднелись грязно-оранжевые факелы нефтезаводов, сжигающие попутный газ.

Этот город стал невыносим, но руль нельзя было взять на себя, как штурвал – оторваться от земли, улететь в иные края и никогда больше не возвращаться.

II

Снег выпал неожиданно.

Точнее, не выпал, а лег; первый выпал поздно, в середине октября, а этот укрыл землю через положенный месяц.

Увидев одним прекрасным утром белый двор за окном, Боровский вдруг сообразил, что с того дня, когда он отвез Барбаре четыре десятикилограммовых пакета комбикорма и детский барабан, прошло уже черт знает сколько времени.

Обеспечив крольчиху едой и игрушкой, он о ней забыл.

Хотя, конечно, так говорить было нельзя.

Боровский помнил о нареченной Барбаре, но жизнь не оставляла возможности на активную память. Он с головой погрузился в круговерть работы – несочетаемое сочетание городских будней и командировок в регионы, которое осенью всегда становилось еще более напряженным.

А сейчас увидел снег – на самом деле не белый, а синевато-серый по раннему часу – и спросил:

– Как ты думаешь, она еще жива?

– Жива, – ответила жена.

Дочка, учившаяся во вторую смену, тихо спала в своей комнате, уставленной лупоглазыми принцессами, увешанной портретами плохо причесанных артистов, в которых он не разбирался. Они с женой еще тише завтракали на кухне, собираясь каждый на свою службу.

В редкие минуты, когда удавалось побыть вдвоем наедине с еще не до конца проснувшейся природой, между ними устанавливалось невероятное взаимопонимание; Боровский даже не удивился, что жена сразу поняла, о чем – вернее, о ком – он говорит.

– Ты уверена?

– Я знаю, звонила ему на днях.

– Ты ему звонила?

– Ну да, только тебе не говорила. Ты же не любишь, когда я с ним общаюсь.

– Не люблю, да, – подтвердил Боровский. – Еще больше, когда он звонит нам сам.

– Когда он звонит, меня тоже трясет.

– Так что там с кроликами на Иглинской свалке?

– Жива твоя ненаглядная Барбара, но…

– А те трое, как их ты назвала… – перебил он, не дослушав. – Живодристики?

– Пидаростики.

– Ну да. Они умерли?

– Выжили, твоего корма хватило на всех…

– …Слава богу, это радует.

– …Но их отец уже зарубил и съел.

– Надеюсь, что старую сволочь пробил понос, – помолчав, сказал Боровский. – Еще и за то, что крыло обошлось мне в восемь двести. Но Барбару он еще не съел?

– Не съел.

– Решил кому-то передать до весны?

Жена молча встала с кухонного кресла-«улитки» и отошла к окну..

Он тоже поднялся, подошел к ней, обнял сзади.

Серый снег внизу был еще не истоптан детьми и почти не загажен собаками.

– Нет, – с видимым трудом сказала она. – У Барбары оказался хороший мех, ее у отца покупают на шапку.

– Как… покупают…

Боровский отступил назад.

Слова «покупают на шапку» применительно к живому существу, которое смотрело на него влажными круглыми глазами и тыкалось носиком в ладонь, когда он решил проверить, нравится ли привезенный корм – эти слова казались дикими.

Хотя дикости в них не содержалось. Он и сам имел зимнюю шапку из натурального меха, и не было разницы, бегал ли когда-то мех по лесу, или сидел в клетке. Впрочем, норок разводили точно так же, как и кроликов; гибких зверьков, чьи останки Боровский сейчас носил на голове, тоже кто-то когда-то выкармливал, а потом умертвил и пустил на шкурки.

– Кто покупает?

– Какой-то сосед, Ипатов или Иматов, не помню. Такой же помоечник, как и отец, но дом у него получше, живет круглый год и даже ездит в Иглино, плавает в бассейне.

– В этом отстойном поселке имеется бассейн?! – поразился Боровский, на миг забыв тему разговора.

– Есть какая-то хлорная лохань, кто-то рассказывал… Неважно. В общем, твоя Барбара еще не долиняла до конца. Как только у нее полностью сменится шерсть, отец отдаст Епатову, тот ее обдерет и сделает себе шапку.

– А он умеет? – глупо спросил он.

– Нет, конечно. Я же сказала, Ибатов помоечник, иначе бы «усадьбу» купил не в Еленинском, а в Юматово, уж не говорю про Акманай. Тоже на все руки мастер: круглое подвинуть, квадратное подкатить. Испортит, даже не сомневаюсь.

– Дай, пожалуйста, мне телефон этого говённика, – сказал Боровский.

– Какого? Издратова? откуда он у меня?

– Твоего отца.

– А у тебя разве нет? – спросила жена, не отреагировав на оскорбительный эпитет в адрес родителя. – Он же тебе тоже иногда звонит.

– Когда звонит твой отец, я всегда надеюсь, что слышу его в последний раз, и после разговора стираю номер.

– Возьми мой телефон, найди там в книге. Не помню, где он, в гостиной, наверное, не в спальне. Или, может, уже в сумку положила, висит в прихожей.

* * *

Тесть принял вызов, едва зазвучал первый сигнал.

Как всякий изначально деревенский человек, он ложился с курами и вставал с петухами. Но как недоделанный городской, аппарат носил с тобой даже в туалет, точно был министром иностранных дел королевства Буркино-Фасо. Или ждал звонка из адвокатской конторы, чтобы уловить счастливый момент, когда в Америке скончается дядюшка-миллиардер

Боровский не представился и даже не поздоровался: общаться с инфузорией тестем он считал ниже своего достоинства.

– Барбару не продавайте, я в воскресенье ее заберу, – без предисловия сказал он.

– Какую барбару? Ты, ну это.

– Крольчиху с черными ушками, – пояснил он. – В воскресенье за ней приеду.

– Но это…

Ему захотелось бросить трубку, но он сдержался, речь шла о судьбе живого существа.

– …Ну, из нее Игнатов будет шапку шить.

– Не будет. Повторяю в третий раз: в воскресенье приеду и ее заберу.

– Но он, это, мне деньги отдал вперед.

– Верните, – отрезал Боровский. – То есть нет, не возвращайте ничего. Я сам ему верну. В двойном размере. Говорите сумму и дайте его номер. Я прямо сейчас ему переведу.

– Я, это…

– Что «это»? – рявкнул он, теряя терпение.

– Не знаю ничего, ну, как это делается.

– В воскресенье отдам ему наличными. Все.

– Но…

– Передайте своему Игнатову, – перебил Боровский. – Что если он хоть пальцем тронет Барбару, я из него самого сделаю шапку.

Тесть молчал, он всегда соображал со скоростью диплодока.

– И надену вам на жЁпу, потому она у вас вместо головы, – добавил он после того, как дал отбой.

III

– Боровский, ты точно сошел с ума.

То, что жена, вспомнив старостуденческую привычку, назвала по фамилии, лучше прочего свидетельствовало о ее неподдельном изумлении.

– Ты привез кролика в квартиру с ремонтом за полтора миллиона?!

– А ты думала, не привезу?

Жена молча повела плечами.

Жест был выразительным.

– Ты прекрасно знала, что привезу. Мы с тобой обо всем говорили еще в среду, ты дала мне телефон. И сегодня знала, зачем я сорвался ехать за сорок километров к старому кретину, разве нет?

Она пожала плечами еще раз.

Они опять сидели на кухне.

К Агнешке пришли подружки, равномерно заполнили квартиру болтовней и пока не собирались уходить.

На полу около посудомоечной машины стояла большая пластмассовая коробка с двумя ручками и двумя крышками, открывающимися на две стороны.

В прорезях белел бок Барбары, виднелись черные уши и влажно поблескивали глаза.

Одну из крышек украшала насмерть приклеенная этикетка с синими буквами:

«Корзина для перевозки кошек. Малая.»

Боровский купил изделие в первом попавшемся зоомагазине, поскольку лишь перед выездом из города сообразил, что у тестя вряд ли найдется хоть что-то для депортации крольчихи. В замызганном холодном павильоне, где порхали безмолвные рыбки за стеклами аквариума да тоскливо жались друг к дружке красноклювые амадины, клетки для кроликов не нашлось.

Но Барбара при всей пушистости осталась такой же маленькой, как и Варвара, ей оказалась впору кошачья корзинка.

– Если честно, я думала, ты поговоришь и забудешь. Или передумаешь в последний момент.

– Как видишь, не забыл и не передумал.

Барбара шевельнулась. Видимо, ей все-таки было тесно.

– Я живу с тобой пятнадцать лет, но, как оказалось, знаю о тебе еще не все. Ты меня удивил, Володя.

– Я живу с собой уже сорок четыре, но тоже удивляю себя, – ответил он. – Во всяком случае, Барбара спасена.

– Но ты понимаешь, что такое держать в городском доме кролика?

– Понимаю и представляю не хуже твоего.

– Жопкина заботка.

– Точно так, – согласился Боровский. – Иначе не скажешь.

– Ты представляешь, какая от нее будет вонь? За кроликом нужно убирать каждый день и не по одному разу. У нас с тобой на это нет ни сил, ни времени. У тебя клиенты, у меня пациенты. Альбина приходит раз в неделю. Из Агнешки мы растим не уборщицу.

– Согласен, но…

Кто-то из девчонок звонко прошел по коридору.

– Что – «но»? – спросила жена, переждав его молчание.

– Но она живая. Я не мог ее там оставить. Старый троглодит все равно рано или поздно уедет в город, Барбара попадет к Игнатову. Или к кому-то еще.

– Обозвать моего отца троглодитом – это оскорбить пещерных людей, которые стремились к свету, а не наоборот. Но если абстрагироваться от частностей, в целом он прав.

– В чем?

– В том, для чего разводит живность. Ну, неважно, что у него ни разу ничего путного не вышло, руки не тем концом вставлены…

– …Точнее, из не нужного места растут и не под то заточены, – добавил он.

– …Но сама-то идея правильная. Кролики нужны для удовлетворения потребностей человека. Как и все остальные прирученные животные.

Боровский вздохнул. Жена говорила стопроцентно верные вещи, он и сам недавно думал почти о том же самом.

– Еще раз согласен. И вообще со всем согласен. Животные служат человеку. И веганом я не стану, это точно. Но…

– Я тебя понимаю. Понимаю твое настроение, Володя. Крольчиха в самом деле хорошенькая и мне ее тоже жалко. Но на самом деле, если подумать о жизни слишком глубоко, то остается только лечь и умереть. Веганство тоже не вариант. Я где-то читала, что даже воспетый классиками запах сена наполнен смертью, поскольку растения страдали, умирая под косой.

Он подумал, что жена все-таки его понимает.

– Я бы, конечно, не смогла убить живое существо, которое сама кормила. Лучше бы с голоду умерла, но ту же Барбару не зарезала. Про отца и его Игнатова я не говорю – они обычные люди. Русские крестьяне в худшем смысле слова. Тупые скоты с носорожьими душами, от них требовать каких-то чувств к животным – смешно. Но тем не менее…

– Что «тем не менее»?

– Для чего вообще разводятся кролики, выводятся новые породы песцов, и так далее? Для служения нуждам человека, иначе бы все они жили в лесу, сидели по своим норам и прыгали по веткам. Разве нет?

– Да. С этим не поспоришь. Но… тем не менее… Барбара – она живая, теплая, смотрит и что-то понимает. Любая жизнь самоценна и…

– Что «и»? Володя, мы с тобой идем по кругу. Жизнь самоценна вообще, но каждая одна жизнь для своего продолжения требует чью-то другую, иначе никак. Я тебе уже сказала: растения – тоже живые. Что ты хочешь сказать?

– Трудно выразить словами… – Боровский вздохнул. – Мы ее назвали человеческим именем.

– Ну и что, что назвали? Она от этого не стала человеком. Ты за сколько ей купил барабан? рублей за сто?

– За триста.

– И она на нем играла?

– Не знаю. Когда привез, не успел увидеть, она накинулась на еду. Когда забирал, никакого барабана в помине не было.

– Ну так вот. Твоя Барбара человеком не станет никогда, подари ей хоть все колотилки Ринго Стара. Но и в лесу она тоже не проживет. Не прокормится, ее саму сразу съедят, потому что она даже нору выкопать не сможет, ничего не умеет, не привычна к дикой среде. Барбара не дикое одомашненное животное, а домашнее во многих поколениях – по существу, искусственный продукт, хоть и не клон. Ее создал человек для своего удобства, больше ни для чего. Разве нет?

– Да.

– А у всех домашних тварей разные предназначения. Кошка ловит мышей, собака охраняет дом и управляет овцами, которые дают шерсть, коза тоже дает шерсть и молоко, корову доят, на лошади ездят, курица несет яйца, и так далее. А кролики при жизни не дают ничего. Их выкармливают, чтобы потом съесть мясо и использовать шкурку. Согласен?

– Согласен.

– Так чего же ты хочешь? Чего ты собираешься добиться, привезя ее к себе домой?

– Я не Будда, чтобы знать ответы на все вопросы, – Боровский покачал головой. – Достаточно того, что я их задаю.

– Задал, так уж задал. Теперь не знаем, что с этой Барбарой делать.

– Ну… – пожав плечами, он не нашел, что сказать.

– И вообще, Володя, не впадай в антропоморфизм.

– В каком смысле?

– В том, что не нужно наделять животных человеческими чертами, – пояснила жена и снова села к столу. – У животных иной тип сознания. Это ты думаешь о том, что сделается с Барбарой через неделю или через месяц. А у нее самой нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее.

– Ты так полагаешь? – спросил Боровский.

– Уверена. Бабочке больно, когда ее хватает птица, но она счастлива до последней секунды, даже когда уже занесен клюв. А если она и видит над собой тень, то шарахается не в страхе за свое будущее, а чисто инстинктивно, не более того. Точно так же твоя Барбара. Она не заботится о том, сделают ли из нее шапку, или дадут перезимовать и прожить еще одно лето. У нее вообще нет понятия о времени.

– Знаешь, Варя, я об этом даже не думал, – признался он.

– Ты вообще мало о чем думал. Например, о другой стороне дела.

– О какой?

– О такой, что вмешательством в судьбу ты осложняешь Барбаре жизнь? Она родилась где-то в сарае, жила под настилом, ей там было, конечно, нехорошо, но, по крайней мере, спокойно. А одна перевозка в этой корзинке – представляешь, какой для нее стресс? Она же не кошка, которая любит увидеть что-то новое. Обычная крольчиха, ей нужны еда и покой, и больше ничего.

– Это все верно, – сказал Боровский. – Стресс и все прочее. И антропоморфизм. Но вот в твою судьбу я когда-то вмешался. И вырвал тебя из твоей семьи. Разве нет?

Жена молчала.

– Я помню, как все было. Для тебя это тоже был стресс. И для меня. Я ведь считал, что отец жены – по умолчанию хороший человек, что я буду его любить и уважать, как тебя. Изначально я относился к нему очень хорошо, но когда увидел, какая это мерзкая тварь… Вспоминать не хочется. Но если бы я тебя не вытащил из твоей семьи, где бы ты сейчас была? Где бы ты сейчас лежала? На Дёме или в Каршидах? Или старый дегенерат похоронил бы тебя на полпути между Иглино и Еленинским, там как раз есть подходящие развалины свинофермы?

Боровский потер переносицу.

– Ты прав, Володя, – ответила жена. – В этом случае прав. Хотя я человек, а Барбара…

Она не договорила.

– Ты тоже права, Варя. Признаюсь честно. Я в самом деле не знаю, что теперь делать. Мне просто хотелось ее спасти, точно так же, как тебя. Но гладко было на бумаге. И Барбара в самом деле – не человек. Я понимаю, что дома ее держать нельзя. Не такой дурак, хоть и дурень.

– Ты не дурак, ты просто остро чувствуешь там, где другой пройдет и не оглянется.

– Да, Варя, насчет кроликов… – он вздохнул. – Ты тут тоже не совсем права. У кроликов есть еще одна функция. Они маленькие, теплые, пушистые. И в них нет человеческого зла. Их приятно гладить, они могут научить детей добру. Вот я надеялся, что Агнешка обрадуется, станет возиться, уши ей ленточками обвязывать и так далее…

За закрытой дверью кухни опять вспыхнули девчоночьи голоса.

– …А она на Барбару даже не взглянула. Ей живой кролик по барабану. Блоги-влоги, вотсапиться с мальчишками, вертеться перед зеркалом да выкладывать свои фотки в инстаграм, больше ничего не нужно. Мы с тобой, Варя, дочку, должно быть, перебаловали. Что из нее вырастет, а?

– Володя, не впадай во вселенскую скорбь, – жена улыбнулась. – Поверь мне как матери. Агнесса ВенцЕславна в порядке, перебаловывают не так. С кроликами девочки возятся в шесть лет, но не в четырнадцать. Сейчас у нее иные приоритеты. Она такая же урожденная принцесса, как и я. На данный момент Агнешку интересует только она сама. Это естественно, поверь мне как женщине. Перевертится и поумнеет, по себе знаю. Тем более, зеркал у нее достаточно. И, кстати, она, в отличие от подружек, смотрит «Каникулы Петрова и Васечкина», а не японские аниме для дебилов.

– Это радует, конечно… Но насчет детей все-таки… Вроде бы в школах были уголки живой природы, или как там они назывались, для уроков биологии. Может быть, нашу Барбару удастся пристроить в какой-нибудь такой? И ей хорошо и детям радость?

– Володя, ты отстал от жизни, потому что на родительские собрания хожу одна я. В школах давно не осталось никаких уголков, все нынешнее образование – если его так можно назвать – сплошная интернетская чепуха. Даже химические опыты они сейчас делают виртуально. Но насчет радости детям… Кто-то говорил, что, кажется в «Семье», есть невиртуальный зоопарк, где дают увидеть вблизи живых животных. Я посмотрю в Интернете, возьми котовозку, съезди, может быть, они Барбару примут к себе. Ведь она в самом деле очень хорошенькая. Спокойная и глазки умные.

– Это было бы, наверное, выходом, – облегченно вздохнул Боровский. – Позвоню Дамиру, скажу, чтобы завтра взял на себя мои функции, а сам с утра поеду.

– Кстати, Дамиру твоему кролик не нужен, ты не подумал? Может, у него дети маленькие и квартира позволяет?

– Про квартиру не знаю, но дети у него точно не маленькие. Он женился лет в девятнадцать, у него два сына, оба взрослые долбаки, но внуков еще нет.

Барбара опять завозилась; она словно понимала, что речь идет о ней.

– Я у себя на отделении завтра поспрашиваю, – сказала жена. – И на хирургии тоже. Кто знает, всякие есть, кое-кто в частном секторе живет и кого-то держит.

– Ну ладно, тогда доживем до понедельника, – кивнул Боровский.

– Девчонки уйдут – мы Барбару пока определим в гостиную. А сейчас ее надо покормить. Комбикорм с витаминами – это, конечно, хорошо. Но свежая капуста брокколи, должно быть, тоже не помешает?

– Думаю, что не помешает, – согласился он и пошел к холодильнику.

* * *

Под колесами лежал и не снег и не асфальт, а какая-то плотная скользкая слякоть, на которой было сначала не разогнаться, потом не затормозить.

Осень умерла, зима еще не народилась, в природе повисло межсезонное безвременье и то же самое творилось у Боровского в душе.

Он медленно катился по грязному серому городу.

Малая корзинка для перевозки кошек покачивалась на пассажирском сиденье, прижатая застегнутым ремнем.

В «Контактном зоопарке „Лапушки“», который нашелся на третьем этаже ЦТО «Планета», детям давали погладить овцу, покормить за дополнительную плату трех куриц и двух гусей, послушать крики серого попугая и заглянуть в печальные глаза маленькому полосатому еноту.

Правда, в клетке с надписью «сурикат» стояло большое фото, а самого суриката не было.

Но приятная девушка-менеджер про Барбару – про ее великолепные уши и неземной красоты глаза – слушать не стала: сказала с ходу, что новые звери им не нужны, что им и так не хватает места, что, скорее всего, овцу придется куда-то сплавлять, а гусей и вовсе нечем кормить.

Там же, в «Планете», на втором этаже, Боровский зашел в обычный зоосалон.

Туда в принципе брали на реализацию кроликов, но требовался какой-то ветеринарный сертификат, получение которого для Барбары было – тоже в принципе – делом реальным, но неопределенным по времени. Такая ситуация ожидала во всех подобных заведениях.

Выйдя из негостеприимной планеты, он сел в машину и поехал не пойми куда и надеясь неизвестно на что.

Унылые улицы стлались под колеса; «дворники» не справлялись с грязной водой, летящей отовсюду в стекло.

Погруженный в тягостные раздумья, Боровский слишком поздно заметил, как ожили перед дальним светофором стоп-сигналы какого-то замызганного «японца».

Он ударил по тормозу, послушно застучала АБС, но машину все равно несло вперед. Уклоняясь от столкновения, Боровский вывернул вправо, поддал газу, кого-то подрезал, под возмущенный рев клаксонов скользнул к обочине и ударился ободом о слишком высокий поребрик.

Звук, с каким невидимый металл проехался по граниту, сказал, что ближайшей целью станет шиномонтаж, в котором «прокатывают» литые диски. А возможно, даже автосалон дилера, где придется покупать новый некитайский. Причем если не повезет и окажется, что эта оригинальная серия уже снята с производства, придется менять все четыре диска «по кругу».