Лучше не верить

– Нет-нет, благодарствую, ваше сиятельство! – Гордей наконец застегнул сюртук и щелкнул каблуками. – Я великолепно доберусь один. Всего наилучшего!

Он подхватил с комода шляпу, сдернул со стула почищенный Глафирой плащ, поклонился куда-то в центр комнаты и, ни на кого не глядя, покинул гостиную. Сбежал со ступенек крыльца. На дворе заржала лошадь, щелкнул хлыст, и под топот копыт Гордей Касьянович Белянов был таков.

* * *

Когда гость ушел, папенька, хоть и утомлен был событиями, потребовал от дочери отчета. Глафира, собиравшаяся было кинуться отцу в ноги и во всем признаться, изобразила дело так, что граф сам напросился в гости, невзирая на лица, а о том, что представилась прислугой, умолчала, намеренно опустив подробности. Батюшка выслушал, мрачнея с каждой минутой, а потом поговорил с Глафирой непривычно сурово. Пугал бесчестием, грозился отправить к своей троюродной сестрице или, того хуже, в монастырь. Глафира знала, что папенькина родня, скорее всего, видеть ее, седьмую воду на киселе, не захочет, и об этом можно было не волноваться. Но вот монастырь – участь совсем незавидная. Ей-богу, лучше уж замуж за Ильпухина!

Вечер прошел тихо. Поужинали рано, аппетита не было. Ночью Глафира почти не сомкнула глаз. Ворочалась, иногда забываясь ненадолго, и во сне снова и снова видела, как папенька и Гордей стреляются на дуэли и убивают друг друга. Потом просыпалась в слезах и кусала подушку.

Утро выдалось пасмурным, под стать настроению в доме. Отец был бледен и хмур, отвечал односложно, руки его подрагивали. После кофию выкурил трубку, чего не делал уже года три, и, сославшись на дела, отбыл верхом. Чтобы успокоиться, Глафира снова принялась за уборку и в папенькиной комнате в пепельнице цветного стекла нашла обгорелые клочки бумаги, где по краям еще сохранился каллиграфический батюшкин почерк. Судя по всему, он всю ночь строчил послания. Кому? Куда? Глафира, как ни старалась, не смогла разобрать ни слова. Все ли батюшка сжег или какие-то письма собирается отправить? Глафира выбросила горелые хлопья и протерла пепельницу, молясь, чтобы пришли благие вести.

Но минуло три дня, а все было как обычно. Казалось, о них с батюшкой все забыли. Поручений от Касьяна Петровича не поступало, никто не приезжал. Глафира стала спать лучше, хоть и вздыхала перед сном, вспоминая Гордея. Стоило бы попросить прощения за свою постыдную выходку – и у папеньки, и у графа, но мысль об этом так пугала, что Глафира гнала ее подальше.

А утром четвертого дня слуга из усадьбы принес сверток. «Ее сиятельству княжне Г. А. Ступниковой в собственные руки». Раньше Глафира никогда не получала пакетов, да еще с такой сопроводительной надписью. Хорошо, что папеньки не было дома: отбыл на озеро порыбачить. Трясущимися руками Глафира одолела тугую бечевку и разорвала плотную бумагу. Внутри лежало новехонькое издание В. А. Жуковского – крохотное, с ладошку величиной. Обложка из коричневой тисненой кожи, бумага тончайшая, а запах! Умопомрачительный аромат новой книги! У Глафиры сладко заныло в груди. Под книжечкой обнаружился узкий конверт. Девушка разломала печать, вынула надушенный лавандой листок и прочла:

Любезная Глафира Андреевна!

На коленях умоляю простить мою дерзость и то, что не только решился я после всего произошедшего писать вам, но и осмелился назвать вас «любезной»! Извинением мне служит единственно то обстоятельство, что не в силах я сопротивляться душевному притяжению, которое ощущаю к вам с первой минуты нашей встречи. И пусть судьба не была доселе ко мне благосклонна, уповаю я на вашу безмерную доброту и милосердие и надеюсь, что найдете вы в себе силы даровать вашему покорному слуге шанс предстать пред вами в ином, более выгодном свете.

Ежели вы будете так добры, что простите меня за досадное недоразумение, то могу ли я просить вас назначить мне день новой встречи, дабы мог я исправить первое и столь неблагоприятное впечатление?

Остаюсь совершенно в ваших повелениях, преданный вам от всего сердца

Г. Белянов

Мая 23-го дня 1840 года

P. S. Прошу вас, примите этот небольшой сувенир! Пусть он напомнит вам о том, что есть в этом мире печальный раскаивающийся грешник, мечтающий о вашей дружбе.

Глафира, силясь унять сердцебиение, открыла книжицу. Она будто специально оказалась заложена на строках:

Здесь пепел юноши безвременно сокрыли,Что слава, счастие, не знал он в мире сем.Но музы от него лица не отвратили,И меланхолии печать была на нем.Он кроток сердцем был, чувствителен душою —Чувствительным творец награду положил.Дарил несчастных он – чем только мог – слезою;В награду от творца он друга получил…

Не дочитав страницы, Глафира громко разрыдалась. Во-первых, от сильного сочувствия к лирическому герою, на месте которого она мысленно увидела Гордея. Во-вторых, от радости, что молитвы ее услышаны и можно более не страшиться за себя и за папеньку. В-третьих, от облегчения, что Гордей на нее не сердится. А главное – это ли не счастье? – молодой граф предлагает ей дружбу! Сие не просто благая весть, а дар небес!

Вдоволь наплакавшись, Глафира с чувством высморкалась, умылась, пригладила волосы и застыла в задумчивости перед старинным овальным зеркалом. Надобно ведь поблагодарить Гордея Касьяновича за подарок и что-то ответствовать по поводу встречи. Только вот что? В каких выражениях? И как передать ответ? Слуга Беляновых давно ушел.

Глафира кинулась было к сундуку с книгами, прикидывая, которое из писем Юлии и Сен-Прё могло бы сойти за образец, но остановилась на полпути. Граф Белянов – человек образованный. Негоже потчевать его скопированными отрывками и обманывать во второй раз. Это уже ни в какие ворота. Неужто она сама не сочинит приличествующего обстоятельствам текста? Увы и ах, посоветоваться совершенно не с кем. Батюшка не в счет: его посвящать в подробности не хотелось. Глафира была уверена, что он точно не одобрит ее переписку с Гордеем Беляновым.

Она вернулась к столу и перечитала письмо. Потом повертела листок, собираясь с мыслями, и тут заметила приписку на обратной стороне:

P. P. S. Завтра спозаранку прибудет к князю Ступникову с поручением из усадьбы наш слуга Никодим. Не соблаговолите ли передать ответ через него?

Спозаранку? Это значит, нужно поспешать с ответом. К тому же, если батюшка застанет ее за письмом, возникнет много вопросов. Глафира порылась в ящике, нашла несколько листов писчей бумаги и присела к столу. Проверила чернильницу: налита до половины. Отточила перо. Если батюшка спросит, можно сказать, что составляла список покупок.

Самое трудное – начать. Внутренний голос подсказывал, что не стоит выказывать сильной радости по поводу эпистолы и подарка от графа. Глафира и без того устроила форменный театр, и один бог знает, что подумал Гордей Касьянович. Он-то, разумеется, тоже хорош: шлепать чужую прислугу – сущий моветон! Вот ему сейчас стыдно, должно быть! Глафира хихикнула, но потом нахмурилась. А вдруг в усадьбе Беляновых так принято? Амвросиевна как-то обмолвилась, что некоторые господа – очень большие любители строить куры[7] горничным. Нет-нет, решительно невозможно! У Касьяна Петровича манеры самые изысканные, и он такого в своем имении не допустил бы и отпрыску не позволил. Тем не менее даже любезное письмо Гордея Касьяновича и прелестный cadeau[8] не заставят забыть об инциденте. По крайней мере, сразу. Кстати, последние строки послания писаны так, будто граф уверен, что Глафира непременно ответит. Ишь каков!

Глафира пожевала кончик пера. Надобно изобразить все так, чтобы граф Белянов подумал, будто княжна Ступникова – особа неприступная, строгих правил, а то, что произошло, – попросту досадное недоразумение. Глафира выпрямилась, развернула плечи, задрала подбородок и выпятила нижнюю губу. Покосилась в зеркало – вылитая мисс Роуз. В такой позе будет легче придерживаться официального штиля. Она обмакнула перо в чернильницу и старательно вывела:

Милостивый государь Гордей Касьянович!

Я премного благодарна вам за столь неожиданный подарок и учтивое письмо. Признаюсь, они доставили мне приятные минуты.

Не скрою, я была безмерно удивлена, получив ваше послание, поскольку обстоятельства нашего знакомства трудно назвать авантажными.

Однако превыше всего я ценю благородство, а несправедливость всякого свойства меня револьтирует[9], посему полагаю справедливым ваше желание уладить возникшее меж нами malentendu regrettable[10].

Что же до встречи, то не в моем обыкновении принимать подобные предложения, но меня извиняет исключительное положение дел, коему я в известной мере являюсь причиною. Не угодно ли вам самому выбрать время и место?

Полагаю излишним просить вас сохранить все в тайне и, подобно известной героине из романа господина Пушкина, верю, что «мне порукой ваша честь».

Ваша покорная слуга

Г. Ступникова

Мая 24-го дня 1840 года

Закончив, Глафира посыпала листок песком из батюшкиной любимой баночки английского фарфора и тщательно проверила, нет ли в тексте ошибок. Отыскала чистый конверт, запечатала письмо и сунула его под сундук, чтобы батюшка, возвратившись, ненароком не увидел, но так, чтобы можно было быстро достать, когда поутру явится слуга Беляновых. Потом уложила книжицу и послание Гордея на самое дно сундука – туда, где в расслоившейся доске образовалась просторная полость. Ее Глафира использовала в качестве тайника, но, поскольку особых секретов доселе у нее не имелось, там лежал лишь старинный узкий стилет с трехгранным лезвием и замысловатыми перламутровыми вставками на черных ножнах. Металлическая гарда была выполнена в виде свернутого львиного хвоста с курчавой кисточкой на конце.

Матушка сказывала, что в старину такими стилетами пользовались для самозащиты. В обычной жизни он был почти бесполезен: Глафира лишь иногда, чтобы не валялся без дела, разрезала им страницы книг или распечатывала корреспонденцию, но стилет больше напоминал шило, нежели нож, ибо не имел режущей кромки и частенько рвал бумагу и оставлял неровные махристые края. Но не выбрасывать же такую красоту! К тому же при известной сноровке стилет вполне мог сойти за оружие.

Глафира заперла сундук и, весело напевая, прошлась по комнате. Осталось самое сложное – поутру незаметно передать письмо посланнику Гордея.

Май 1840 года

Андрей Михайлович, получив извещение от Касьяна Петровича, возрадовался, а после от волнения сделался громогласен и суетлив. Принялся разыскивать перчатки, выдвинул тяжелые ящики дубового комода и вывалил на пол все содержимое, потом кликнул Глафиру на помощь, велел проверить подпругу у лошади, затем, нещадно потея от волнения, потребовал свежую утирку, после чего захотел испить лимонаду, который, как на грех, закончился еще накануне: погоды стояли жаркие. Пока папенька с трепетанием духа собирался на выход, Глафира улучила момент и передала письмо Никодиму – рябому мужику хитроватого вида, который тут же спрятал послание за пазуху.

– Не извольте беспокоиться, барышня. – Он дернул щекой, будто собираясь подмигнуть, но опомнился, принял важный вид и поклонился. – Передам первейшим делом.

Поручение Белянова-старшего касалось подготовки к его именинам, которые должны были состояться аккурат через две седмицы. Гостей ожидалось, по слухам, немного, но Касьян Петрович своему празднику придавал большое значение и в знаменательный день желал размаху. Посему призывал своего «дражайшего благоприятеля», как он величал в письме Андрея Михайловича, в советчики и помощники.

Ожидая ответа от Гордея, Глафира перемерила все свои наряды – три платья, которые можно было счесть приличными. В такую жару они казались плотными, дышать в них было трудно, но деваться некуда. Летняя шляпка, прямо сказать, видала виды. Пришлось аккуратно подстричь соломку, выбивавшуюся из краев. Прическа а-ля Клотильда, которую удалось подсмотреть весной в модном журнале, Глафире шла, но беззастенчиво открывала вид на шрам, и тут уж, как выяснилось, совсем ничего не попишешь.

Глафира, стараясь унять волнение, принялась колдовать с пудреницей и пуховкой, но то ли практики не хватало, то ли мешала жара, в конце концов на лбу образовалась пренеприятная, похожая на расчесанный укус блямба, которую пришлось тереть мочалкой и спешно смывать.

После примерки платьев и умывания лицо раскраснелось, волосы окончательно растрепались, и Глафира пожалела, что нельзя по обычаю прошлого столетия носить короткие локоны а-ля Тит: с ними, как ей казалось, возни было бы не в пример меньше. Причесываться и заплетать волосы пришлось заново, и через два часа Глафира от жары, волнения и всех приготовлений форменно валилась с ног.

Аккурат к полудню быстроногим Гермесом вновь прибыл Никодим с двумя короткими весточками. Одна – от папеньки: дескать, задерживается, просит обедать и ужинать без него, ибо занят сверх меры и, весьма вероятно, останется ночевать в усадьбе. Вторая, долгожданная – от Гордея Касьяновича: с просьбой о встрече нынешним же вечером у озера. Глафира передала ответ обоим адресатам на словах, и посланец отбыл в усадьбу.

Из дневника Глафиры Ступниковой

«Май 1840 года

Только что виделась я с молодым графом Беляновым. Батюшка остался на ночевку в усадьбе, и сие хорошо: не ведаю, как удалось бы мне скрыть ажитацию, в коей пребывала весь вечер. Мне не спится, окно открыто, где-то пощелкивает соловей. Небеса уж розовеют, близится рассвет, веет утренней свежестью и прохладой…

Да простит мне мой терпеливый читатель эти расхожие пошлости, ибо желаю записать впечатления прошедшего дня, но не могу начать. Бог весть что тому причиной.

Постараюсь быть краткой. После всех треволнений опасалась я, что на рандеву ноги меня держать не станут, однако ж все прошло спокойно. Гордей Касьянович был очень любезен и учтив, вручил мне коробочку пастилы из лавки Маскитниковых и ни словом не помянул мои актерские экзерсисы, из-за которых он сделался жертвою батюшкиного гнева. Напротив, он вел себя так, словно познакомились мы при обычных обстоятельствах, за что ваша покорная слуга ему безмерно благодарна, ибо по сию пору краснеет от стыда (sic![11]), вспоминая, что устроила.

С графом мы сперва беседовали о погоде, сравнивали климат здешних мест с погодой в Петербурге. Затем Гордей Касьянович поведал о жизни за границею, где обучался он на архитектора, и при упоминании Парижа немного помрачнел. Может быть, не зря болтают, что у него там была то ли пассия, то ли невеста? Не припомню дословно. Да и то сказать, что мне до нее?

Граф Белянов – весьма приятный молодой человек и внешности заметной, особливо в профиль. Когда погружен в себя, то и вовсе похож на какого-то римского полководца, чей бюст я видывала в учебнике по античной истории: та же стать, тот же гордый и решительный вид. Когда Гордей Касьянович читает стихи, взор его загорается. Он большой поклонник поэтического слова и признался вашей покорной слуге по секрету, что и сам на досуге балуется сочинительством.

Когда я принялась упрашивать его почитать что-то из своих произведений, граф премило засмущался, принялся отнекиваться: мол, недостоин такой чести – и объявил, что лучше прочтет мне из своих любимых авторов. Воздев левую длань, он продекламировал “Перчатку” господина Шиллера, да так, что у меня мурашки побежали по телу; затем кое-что из господина Бернса, а напоследок – отрывок из господина Жуковского, коим восхищается Гордей Касьянович особо. Свои сочинения величает он пустяками и пишет втайне от всех. По его собственному признанию, никому еще он не читывал из своей заветной тетрадки.

После Гордей Касьянович расспрашивал меня о нашем с папенькой житье-бытье, о доме, о детстве и прочем. Графа особенно позабавили мои рассказы про уроки мисс Роуз. Он заметил с хитрой улыбкой, что у меня явственный талант к лицедейству, но тут же перевел разговор на другую тему. В раннем возрасте Гордей Касьянович остался без матери, и здесь мы с ним товарищи по несчастью. Обратив внимание, что я загрустила после печальных воспоминаний, граф принялся развлекать меня забавными историями о своей учебе в университете. Эпизоды и впрямь уморительные – я смеялась от души.

Прощались мы уже совершенными приятелями, словно знаем друг друга давно и росли вместе. Гордей Касьянович изъявил желание увидеться снова, что меня, положа руку на сердце, порадовало, хотя я, памятуя о своем решении быть строгой и неприступной, не подала виду. Узрев мои колебания (я объяснила, что они связаны с папенькиным неулегшимся раздражением), граф нахмурился, с минуту поразмыслил, а затем просиял:

– C’est magnifique! Я все придумал. У моего отца через две недели именины. На празднике я постараюсь возобновить знакомство с вашим папенькой. Вот увидите, мир скоро будет восстановлен.

– Но как же… Мы раньше ведь…

Я пыталась было возражать, но куда там! Он не слушал.

– Дело решенное, дражайшая Глафира Андреевна, – господин Белянов поцеловал мне руку, немного задержав ее в пальцах. – Я похлопочу о приглашении и извещу вас о подробностях. Прошу вас, не откажите мне в удовольствии, напишите в ответ хотя бы две строчки. Ах, ведали бы вы, невинная душа, как утешат они одинокого грешника в минуту скорби!

Гордей Касьянович проводил меня почти до дому, и мы простились в самых теплых выражениях».

* * *

Следующие две недели Глафира получала весточки от молодого графа. Сначала это были короткие записки, в которых Гордей Касьянович осведомлялся о здоровье «милого друга» и «любезной княжны» Глафиры Андреевны, поздравлял то с хорошей погодой, то с началом лета. Иногда присылал маленькие подарки – то крохотную коробочку мятных пастилок, то зеркальце в нарядном футляре, то медный наперсток с навершием в виде хохлатой птички. Глафира поначалу смущалась, порывалась вернуть посылки, но не решалась: что, если отказ обидит Гордея и она потеряет такого внимательного друга и интересного собеседника? Нет-нет, сие недопустимо! Она по нескольку раз перечитывала послания, улыбалась шуткам графа и даже приспособила для корреспонденции жестянку из-под печенья. У погнутой банки заедала крышка, и чужому, чтобы откупорить ее, пришлось бы изрядно повозиться, а Глафира наловчилась справляться с помощью маменькиного стилета.

Записки постепенно превратились в письма, становившиеся все длиннее и многословнее. Никодим ежедневно приезжал с поручениями для папеньки от Белянова-старшего, чем и пользовался молодой граф, который все время шутил по поводу их с Глафирой секретной переписки. Но казалось, он получает от этой таинственности особое удовольствие. Глафира, хоть поначалу тоже посмеивалась (дескать, нашла себе игру!), отвечая на эпистолы Гордея, представляла себя на месте какой-нибудь героини из любимых романов, замирала от восторга и мечтательно улыбалась.

В конце первой недели Глафира по обыкновению отправилась на прогулку на берег озера, где частенько сиживала с дневником. Однако в тот день она не могла ни на чем сосредоточиться и, задумчиво глядя на водную гладь, поймала себя на том, что все время вспоминает о молодом графе. Ведь, наверное, так и должно быть: она скучает по новому другу, с которым, как оказалось, у нее столь много общего. Раньше у Глафиры не было собеседников, и все сведения о том, как общаются меж собой люди, она черпала из романов, герои которых беспрестанно тосковали, страдали и печалились, не находя себе места от любви. О дружбе же в них упоминалось нечасто и вскользь, но разве она не так же важна, как любовь?

Вот Гордей Касьянович несколько раз повторял в письмах, что они друзья, а он-то уж, верно, разбирается в таких вопросах: обучался за границею, держится очень непринужденно и, судя по всему, имеет обширный жизненный опыт. Как чудесно обрести доброго старшего товарища, у которого к тому же столько неоспоримых достоинств! Начать хотя бы… Нет, всего сразу и не перечислить. Глафира вздохнула.

Неподалеку затрещали кусты орешника, кто-то беспокойно завозился в листве.

– Кто здесь? – окликнула Глафира, вытянув шею.

Но вокруг было тихо, лишь овсянка посвистывала на ветке. Не иначе, кусок коры упал с дерева или просто померещилось на солнцепеке. Вдруг из-за ствола сосны показалось что-то темное. Приглядевшись, Глафира заметила косматую бороду, а чуть погодя в просвете между деревьями мелькнула пестрая рубаха. Неужто Никодим? Видно, снова мечется без роздыху с поручениями от барина с утра до ночи. Интересно, куда и зачем он направляется? Но думать о чужом слуге было лень, и Глафира прикрыла глаза. Под веками забегали цветные пятна.

Сквозь дрему она услышала стук копыт. За деревьями пролегала довольно широкая дорожка, которая возле водоема образовывала развилку. Одна тропинка вела прямо к пригорку, под которым расположилась Глафира, а другая – вокруг озера, в сторону города.

Глафира нехотя приоткрыла глаза. Из-за сосен появилась знакомая фигура. Гордей Касьянович! В светло-голубом сюртуке и нарядной летней шляпе он выглядел как с картинки в модном журнале. А Глафира-то хороша! Заспанная физиономия, волосы в разные стороны, да еще и пятно красное на щеке (Глафира успела быстро глянуть в подаренное графом зеркальце). Что может быть лучше для неожиданной встречи с другом? Да и платье могло бы соперничать блеклостью с туалетами достопамятной мисс Роуз. Но и та никогда не щеголяла в неглаженом и воспитаннице строго наказывала быть аккуратной, только куда там: платье безбожно измялось во время короткого сна. Ну что за планида такая! Что о ней теперь подумает Гордей Касьянович?

Молодой граф, не выказывая никакого удивления при виде знакомицы, словно ожидал ее здесь найти, спешился, кинул поводья на ветку ели и направился прямехонько к Глафире.

– Добрый день, любезная Глафира Андреевна! – Он снял шляпу. – Только безумец после такого сюрприза не поверит в промысел Божий. Вы позволите?

Глафира кивнула, и Гордей опустился рядом прямо на траву.

– Ах, Глафира Андреевна, признаюсь без утайки, что мечтал увидеться с вами, но не смел просить о рандеву, опасаясь показаться сверх меры навязчивым. Но небеса сжалились надо мною грешным! Стоило мне вознести молитву о неожиданной встрече, и вот… – Он деликатно приложился к Глафириному запястью. – Надеюсь, я не потревожил вас в уединении и вы не прогоните бесприютного одинокого странника?

– Вздумай я прогнать вас, неужто вы ушли бы, сударь? – поправляя волосы и немного путаясь в них дрожащими пальцами, с улыбкой спросила Глафира.

– Разве мог бы я воспротивиться вашему слову, вашему приказу? – Гордей горестно отвернулся, прикрывая лицо шляпой. – Но прошу вас, не гоните меня, иначе я умру!

Затем молодой граф, отняв шляпу от лица, скривился и делано всхлипнул, и Глафира, не удержавшись, расхохоталась.

– Раз такое дело, то даю вам позволение остаться, господин Белянов, но чур с одним условием!

– С каким? – подвижное лицо Гордея в мгновение ока из печального стало заинтересованным.

– Подекламируйте мне стихи!

– Почту за честь!

Граф кивнул с важным видом, поднялся, отступил на песок возле кромки воды и принял выразительную позу, сверля Глафиру глазами. Под его взглядом ей сделалось и неловко, и приятно одновременно. На этот раз Гордей прочел кое-что из сонетов Шекспира. Затем – несколько стихотворений своего любимого Жуковского.

– Что же еще вам почитать? – задумался он, покончив с очередной рыцарской балладой.

– Гордей Касьянович, вы не могли бы… – Глафира запнулась. – Право, не знаю, смею ли просить вас… Почитать что-то собственного сочинения? Клянусь, я никому ваших стихов не передам!

– Ах, Глафира Андреевна, – произнес граф, приложив шляпу к сердцу. – Если бы я только мог тягаться с великими, разве отказал бы вам? Но нет, я, грешник, недостоин чести стоять в одном ряду со столпами искусства. Нет-нет! Простите великодушно! – Он уронил голову. – Возможно, настанет время… Но нет, не теперь, не теперь. Просите о чем угодно, только не об этом.

– Что ж, воля ваша, – произнесла Глафира, стараясь скрыть разочарование, и, чтобы сгладить неловкость, завела беседу о подготовке к именинам Касьяна Петровича.

Молодой граф снова сел подле Глафиры, с готовностью подхватил тему, и вскоре они уже смеялись над новыми проделками хитреца Никодима, над оплошностями остальных слуг, над незадачливым бакалейщиком, который получил заказ от Касьяна Петровича, но до сих пор его не выполнил и всеми правдами и неправдами пытался спихнуть на других недостачу провианта. Касьян Петрович ругался на чем свет стоит, пытаясь призвать виновника к ответу, однако тот упорно отпирался, и вся усадьба с интересом следила за развитием событий.

Время пролетело незаметно, и Глафира спохватилась только через два часа, когда солнце ушло за хвойные кроны. Гордей Касьянович проводил ее до дому, взяв слово, что они вскорости увидятся снова, даже не дожидаясь праздника («К чему родственным душам условности?»), и, в свою очередь, пообещал, по уже сложившемуся обычаю, прислать вскорости письмо, которое стараниями неутомимого Никодима прибыло следующим же утром.