Глава 1. Различные формы отождествления человека и растения
Для начала обратимся к ряду германских, балто-славянских и кельтско-римских воззрений и обычаев. Они покажут нам, каким образом мысль о том, что у растения есть душа, стала применима не только к деревьям, но и к разным формам идеи об отождествлении человека и растения. Как появилось верование о том, что у человека мог быть двойник в мире растений, и наоборот.
Такое отождествление мы встречаем уже в мифе о происхождении человека (антропогонический миф). Подобное отождествление также видно и в обрядовом отношении к дереву как к человеку.
Такая идентификация может даже распространиться и на воображаемое слияние телесности человека (или животного) и растения. Она приводит к допущению о том, что дерево может быть новым телом для души умершего человека. Стать вместилищем сразу нескольких эльфов или какого-либо духа-хранителя, который, по всей вероятности, также является альтер-эго человека.
Иногда душа дерева (или гений дерева) может жить вне самого дерева – он покидает растение во время бури или непогоды и путешествует по лесам и полям.
Так как мы позже более детально рассмотрим эти образы в главе о духах зерновых культур, сейчас мы ограничимся упоминанием поразительных соответствий в сказаниях о деревьях и народных верованиях, связанных с возделыванием зерновых культур.
Заранее просим прощения у читателя за то, что рассматривая североевропейские представления о духах деревьев и растительного мира, мы иногда будем использовать отдельные аналогии из отдаленных уголков мира и далеких стран.
Выбирая иностранные аналогии, мы ни в коем случае не хотели растворить самобытный образ североевропейских представлений о природе во всепоглощающем море универсализма.
Мы полностью согласны с золотыми словами из «Истории Римской Империи до Битвы при Пидне» Теодора Моммзена (1861):
«…взгляд, обращенный через пропасть наций, слишком легко подвержен головокружению и может забыть истинный и самый основной принцип всей исторической критики, согласно которому отдельное историческое явление должно быть сначала рассмотрено и объяснено в кругу той нации, к которой оно принадлежит, и только результат этого исследования может служить основой для сравнения с другими народами…»
Однако так как приведенные в этой книге сравнения не используются для установления какого-либо исторического родства, а только описывают типы, мы используем их так, как условный ботаник, сравнивающий хвойные деревья Европы и Америки. Наблюдение одинаковых свойств у обеих категорий показывает только то, что они относятся к единому роду.
Сходство представлений о том или ином предмете в двух разных зонах скорее расскажет нам о психологической необходимости такого сходства. И в таком случае одно рассматриваемое явление объясняется через другое.
Именно поэтому автор еще раз подчеркивает, что природа и смысл североевропейской традиции рассматривается вместе с вкраплениями аналогий из других культур только с целью объяснения соответствующих механизмов.
Глава 2. Человек и дерево
Сходства в «Речах Высокого» (Hаramаl).
Германский мир широко развил принципы сопоставления человека и растения. Вместе с другими мифологическими концепциями перевоплощения человеческого в растительное в нашей поэзии с древности присутствует эта идея. И если в современной немецкой поэзии образ дерева без листвы соотносится с покинутым учениками учебным заведением, то старонорвежский поэт, чьи слова позже были приписаны самому Одину, сказал:
«Древо, одиноко стоящее в деревне,
умирает и более не может
сохранить свои листья на ветвях
и кору на стволе; так и человек,
которого никто не любит.
Зачем ему дольше жить?»
Глава 3. Миф о сотворении человека. Аск и Эмбла
За много веков до того, как поэтический сюжет об Аске и Эмбле (Askr и Embla) приобрел свою устоявшуюся форму, он существовал в виде народной мудрости и включал в себя антропогонический миф.
Основываясь на психологических предпосылках, я считаю, что появление этого мифа было бы невозможным в той конечной форме, которая дошла до нас. Скорее всего, мы видим этот миф уже в той форме и объеме, которые были много раз изменены и поэтически обработаны.
Мы сможем понять то, какой была первоначальная форма этого сюжета, если сравним его с более простыми схожими историями других народов.
Как известно, одно из персидских сказаний о сотворении человека, которое приведено в разделе с толкованиием космогонии в книге «Бундегеш», говорит о том, что первая пара людей – Машиа и Машиана (Maschia, Maschiаna) – выросла из ревеня (Rheum ribes).
Изначально они были единым целым существом, обросшим листьями: от ног до пояса они представляли собой единый древесный ствол. Верхние части их туловищ переплетались в объятье так, что их руки (ветви) прикрывали уши друг другу. И только позже они отделились друг от друга. Ахурамазда вдохнул заранее созданные души в получившиеся тела, и они превратились в людей. При этом в них проявилась духовная составляющая, которая свидетельствует о присутствии души.
Эта теория появления человека взята из старых источников. Она известна и Авесте, и Фирдоуси, соотносится с седой древностью, показывая нам ту раннюю форму мировоззрения, согласно которой человек и растение сущностно равны и как бы перетекают друг в друга.
Очень похожее представление перешло к персам от их близких родственников – фригийцев, проживавших в долине реки Сангария (Сакарья). Они считали, что первыми людьми были корибанты: «Солнце встретило их, когда они буквально выросли из-под земли» (ср. «землеродные» – их прямое название у Страбона, прим. пер.). Мы не знаем, как рационализм следующих веков оправдывал пересказанный в этом мифе мотив перевоплощения дерева в человека.
Согласно мифам племени сиу, представители которого (как и караибы и индейцы Антильских островов) также почитали два дерева как своих первопредков, предки-деревья стояли на земле, прорастая ногами в почву, а затем большой змей подгрыз их корни, и они смогли ходить и стали людьми.
В свете этих примеров германский миф также видит первопредков не в виде безжизненной древесины, а как живые деревья, растущие из живого лона земли (один такой предок обязательно должен называться мужским именем, а другой – женским). Позже для объяснения свободного передвижения человека этот миф был изменен. И уже в новой версии этого мифа три мощных и любвеобильных божества нашли на морском берегу два выброшенных прибоем ствола (Аск и Эльмья (?) – «ясень» и «ива» (Esche und Ulme (?)). Они вдохнули дух и речь в их доселе не имевшие судьбы тела и дали им кровь и телесный цвет. Эти ожившие деревья – Аск и Эльмья (то есть ясень и ива) – стали первопредками всех людей.
Этот рассказ дошел до нас только во вторичной обработке, то есть в измененном виде. В этом мифе трудновыговариваемое имя Первоматери Эльмьи (Elmja) было изменено с помощью метатезы, то есть его стало легче выговаривать, когда оно изменилось на Эмблу (от Emla – amlja, «трудолюбивая»).
С примитивной точки зрения, которую мы видим в качестве основы для этого сказания о сотворении человека, то есть в смысле буквальной веры в идентичность человека и растения, мы также можем объяснить и популярные метафоры поэзии скальдов. Говоря о них, мы вполне можем сделать вывод о том, что есть прямая связь между их поэзией и поэзией природы (Naturpoesie).
Глава 4. Обращение с деревом как с личностью
Если миф о происхождении человека у северных германцев основан на концепции «Человек подобен Дереву», то обратное умозаключение «Дерево подобно Человеку» не менее глубоко присуще народным верованиям как скандинавских, так и германских племен. В этом воззрении к ним примыкают славянские и финские соседи.
Уже на нижних ступенях развития культуры это представление проявляется в различных формах, но почти везде, где бы оно ни присутствовало, оно уже отошло от идеи чистой идентичности человека и дерева. Такое мировоззрение считает растительную жизнь некоторым образом похожей на человеческую, но все-таки более таинственной и сверхъестественной по сути. По мере своего развития это представление переходит к утверждению о том, что человек обращается к дереву как к равному или даже вышестоящему существу, наделенному определенным характером и личностью с человеческим этосом. Такое обращение может заключаться как в действиях, так и в словах.
В Вестфалии деревьям рассказывают о смерти хозяина дома: дерево трясут и говорят ему: «Хозяин умер».
Моравские крестьянки во время приготовления рождественского теста вытирают руки о плодовое дерево, оставляя на нем часть клейкой массы. При этом говорят: «Деревце, дай много фруктов».
В новогоднюю ночь прыгают и танцуют вокруг плодовых деревьев, произнося такие стихи:
«Freue ju B?me / Радуйся, деревце,
N?jаr is k?men! / Настает новый год!
Dit Jar ne K?re vull, / В нем много забот,
Up et J?r en Wagen vull!» / И полон воз щедрот!
Между Эслёфом (Esl?f) и Саллерупом (Sallerup) в провинции Сконе (Haragers H?rad), Швеция, еще в 1624 году была роща, которую, по поверьям, высадила дева-великанша: в этой роще рос дуб, он же Gyldeeiche, «золотой дуб» (ср. «златы листы», прим. пер.), у которого раньше видели множество приведений. Прохожие почтительно приветствовали это дерево: «Доброе утро, золотой дуб!» или «Добрый вечер, золотой дуб!»
Скорее всего, это отголосок древнего обычая, по которому те же тирольцы говорили о бузине: «Бузина – такое благородное растение, что перед ним нужно снимать шляпу».
Дровосеки Верхнего Пфальца, Германия, говорят о деревьях в лесу как о личностях: когда ветер колышет крону дерева, считается, что «это дерево наклоняется и хочет что-то сказать». То есть здесь мы видим указание на присутствие у дерева сознания. Дерево «поет», когда ветер гладит его крону. Дерево не хочет погибать под ударами топора, поэтому оно буквально «вздыхает» при каждом ударе, и «стонет», падая на землю.
Вот типичная история, которая иллюстрирует это:
Лесник поспорил с хозяином леса, который приказал повалить два красивых бука.
Узнав об этом, деревья начали склоняться и вздыхать. – Кто это так вздыхает? – спросил хозяин леса. Но никто ему не ответил. Тогда он испугался и ускакал, а деревья остались на месте.