Камертон Афродиты. Том 1

Она застряла в Лондоне из-за бесконечных протокольных чаепитий, где за вежливым обсуждением погоды скрывались жёсткие механизмы одобрения сделок Клана. Назначенную аудиенцию к прибывшему накануне Патриарху сместили на сегодняшний вечер — Гера сразу по прилёте затеяла банкет, суть которого Афродита благополучно вытеснила из памяти, посчитав его обычным скучным ужином. Этот грядущий раут не вызывал в ней тёплых эмоций. Регламент в силу ещё не вступил, но само присутствие Зевса и Геры в городе уже уплотняло воздух.

Афродита помешивала остывший чай, глядя в окно. После ослепительного марафона этого лета, когда каждый её выход взрывал толпу, местная тишина казалась гнетущей. Чувственные рецепторы, привыкшие к непрерывному, концентрированному обожанию миллионов, теперь словно ослепли, не различая мелких бытовых раздражителей. Вместе с блеском софитов угасал её внутренний свет — перламутр тускнел, покрываясь свинцовым отливом. А в душе оседала серая пыль апатии. Отражение в стекле — сдержанный, точёный силуэт с идеальной укладкой — напоминало дорогой манекен, забытый в витрине на ночь.

Она открыла последнее сообщение от Гермеса. Ссылка на таблицу с аналитикой и одна сухая строка: «Котировки закрылись в зелёной зоне. Твоя сессия в Сити принесла +5.2%». Афродита смотрела на эти бездушные цифры. Ни одного слова, которое имело бы отношение лично к ней, а не к её эффективности. Её искусно превращали в изысканный, живой интерьер, пока за спиной вполголоса решались судьбы мировых рынков.

«Управляемый ресурс империи» — вспомнила она тихие слова Афины. Предостережение сестры в библиотеке Гилдхолла теперь казалось не просто теорией, а осязаемым диагнозом. Афина была права: Афродита стала настолько удобным инструментом, что люди вокруг перестали видеть в ней жизнь.

В довершение ко всему, с Персефоной тоже давно не было связи. С наступлением осени её тайный проход в цифровое облако словно занесло мёртвым снегом. Собеседница исчезла, утянув свой прохладный мир в глухие недра подземных хранилищ мужа, и на сигналы Афродиты чат отвечал лишь ровным системным молчанием. Замкнутый круг изоляции сужался.

Афродита опустила руку в сумку-тоут и отыскала на самом дне маленький, стянутый серебряной нитью бархатный мешочек. В памяти отчётливо ожили слова Персефоны: «Если тебе станет слишком душно — просто сожми его в руке».

Она отодвинула чашку. Фарфор звякнул слишком громко, заставив пожилого джентльмена с газетой неодобрительно поднять бровь. Она едва сдержала желание закатить глаза. Контроль реакций стал финальным звеном этой цепи. Гнев, скука, желание рассмеяться — всё это теперь подавлялось ради сохранения послушного образа. Она чувствовала, как внутри копится протест, превращаясь из лёгкого раздражения в глубинную, тяжёлую ярость. Ей больше не хотелось быть знаком качества чужого бизнеса или драгоценной декорацией стола.

Афродита прикрыла глаза от подступившей обиды и изо всех сил сжала в ладони чёрное семя граната.

И в этот миг плотная, накрахмаленная тишина кафе дрогнула. Вода в её стакане закипела мелкими жемчужными пузырьками, а остывший кофе соседа за ближайшим столиком вдруг окутался густым, горячим паром, возвращая аромат свежеобжаренного зерна. Джентльмен с газетой вздрогнул, когда серое лондонское небо за окном на секунду вспыхнуло пронзительной, невозможной лазурью, заставив его зажмуриться.

Вспышка погасла так же внезапно, как и родилась. Опустошённую, в стерильной тишине Мейфэра, Афродиту накрыла глухая безысходность. Всё то, что ещё летом казалось свободой, обернулось всего лишь глянцевой пустыней, фальшивым ослепительным миражом.

Встреча в Мейфэр

Внезапно за стеклом мелькнул силуэт, который не вписывался в методичный ритм улицы. Девушка в старой куртке, с рюкзаком на одном плече, резко остановилась. Их взгляды встретились всего на долю секунды — этого хватило, чтобы незнакомка решительно толкнула дверь.

Впустив струю сырого воздуха и запах хвои, она вошла, выглядя сорняком в английском парке: походные ботинки, куртка с пятнами от соли. Рюкзак был брошен прямо у порога. Она не ждала, пока её проводят, а уверенно зашагала через зал, игнорируя недоуменные взгляды официантов. Менеджер кафе, воплощение британской чопорности, уже готов был выставить нарушительницу, но Талия преградила ему путь с той бесшумной грацией, которая не оставляла сомнений в её статусе. Секундный визуальный контакт, едва заметный кивок в сторону гостьи — и распорядитель замер. Весь его профессиональный пыл испарился, уступив место вышколенной готовности подчиняться. Он отступил в тень, словно и вовсе не собирался вмешиваться.

— Я почувствовала тебя ещё за три квартала, — вместо приветствия произнесла девушка, бесцеремонно отодвигая стул и бросая на скатерть промокшую бейсболку. — В этой искусственной дыре внезапно запахло озоном и жжёным сахаром. Ты так громко фонишь своим отчаянием, что у меня в кармане сбился компас.

Она сделала большой глоток кофе из своего бумажного стакана, явно не собираясь заказывать ничего из местного меню.

Афродита медленно подняла взгляд. Она по привычке попыталась выстроить стену отчуждения, но «режим Дивы» дал сбой. В этой девушке вибрировала та же частота, что и в остальных членах Клана, но очищенная от лоска и цифр.

— Мы знакомы? — спросила она. Голос прозвучал тише обычного, выдавая её растерянность.

— Формально. Гиммельвальд, декабрь, скучные тосты Диониса.

Афродита на мгновение замолчала, пытаясь выудить из памяти хоть какой-то образ с того вечера у Гестии.

— Прости... там было слишком много лиц. Я не помню.

— И не должна. Я Артемида. У нас один отец. В списках Семьи значусь как «проблемный актив из северных филиалов».

Афродита растерялась.

— Я... я знала, что у Зевса есть дела на Севере, но о тебе ничего не слышала.

— Ещё бы, — Артемида коротко рассмеялась, и в этом звуке послышался хруст льда. — Гера делает вид, что меня не существует, а я плачу ей тем же. У нас негласный пакт: не лезть в дела друг друга.

Афродита невольно коснулась воротника у самой шеи, словно он внезапно стал слишком тесным. Она вспомнила непроницаемое лицо Геры.

— Тогда ты сияла так, что слепила глаза. А сейчас... — Она снова приложилась к стакану, изучая Афродиту поверх пластиковой крышки. — Сидишь с потухшим взглядом и помешиваешь этот дохлый чай.

Афродита выпрямилась. Прямые и короткие фразы Артемиды жалили сильнее, чем холодный анализ Афины.

— В Лондоне нужно соблюдать протокол.

— Протокол ?! — отрезала Артемида. — А я вижу, что ты просто медленно гаснешь, как кречет на жёрдочке.

Она допила свой кофе и сжала пустой пластик так, что он хлестко хрустнул. В тишине кафе этот звук прозвучал как выстрел.

— Ладно, мне пора. Навигаторы сами себя не заберут, а самолёт в Рейкьявик ждать не будет, — она поднялась, подхватила бейсболку и натянула её на глаза.

Афродита смотрела ей в след, испытывая странную смесь раздражения и благодарности.

— Зачем ты вообще зашла? — спросила она в спину сестре.

Артемида медленно развернулась и смерила её взглядом, в котором читалось искреннее недоумение.

— Я же сказала: почувствовала твой выброс энергии ещё за три квартала. Думала, здесь здание рушится и кого-то завалило, — она пренебрежительно кивнула на её чашку. — А здесь просто ты — сидишь и киснешь в своём кашемире.

Она резко перехватила плотные манжеты куртки, уже не скрывая, что тратит время зря.

— Зашла проверить, стоит ли тебя спасать. А спасать тут некого: здесь лишь твой выбор, которым ты сама недовольна. Так что… сиди дальше. А я погнала в аэропорт.

Она толкнула дверь, впуская в зал шум лондонской улицы, и исчезла в сырой дымке так же стремительно, как и появилась.

Афродита осталась одна. Встреча с этой эксцентричной девушкой была подобна резкой вспышке, вырвавшей её из сонного оцепенения. Она посмотрела на свои руки — фарфоровый маникюр, кольцо с редким сапфиром. «Кречет на жёрдочке», — пронеслось в голове. И вдруг вся эта праздная, чужая жизнь связала её кожаным опутенком, не дающим оторваться от земли.

Она встала, не прикоснувшись больше к чаю. Харита уже стояла за её плечом, безмолвно и точно считывая перемену в дыхании.

Кашемировый туман за окном окончательно лишился смысла. Приближались сумерки, и свинцовая осень глухим саваном укрывала замерший в ожидании город.