В 1945 году была предпринята попытка германского контрнаступления в Арденнах, и французы активизировались на советско-германском фронте, чтобы облегчить положение союзников. Дуайт Эйзенхауэр, командовавший союзными войсками, решил в тактических целях отступить от Страсбурга, который уже был освобожден, на что де Голль решительно возразил: «Нет, этого не будет». Генерал насмерть стоял за то, чтобы Страсбург был спасен.
Известна нелюбовь де Голля к Америке. Чем она была вызвана? Была ли она в большей степени связана с тем, что Рузвельт не ценил французского генерала и не видел Францию в числе великих держав? Или это был его природный антиамериканизм?
С одной стороны, де Голль прекрасно понимал, что планы Людовика XIV, Наполеона Бонапарта или Жоржа Клемансо сделать Европу французской вотчиной были изначально неосуществимы. Тем не менее он хотел видеть Францию противовесом США, страной, играющей лидирующую роль в европейском центре сил. Это было важнейшим элементом мировоззрения француза и его анализа ситуации в мире. Шарль де Голль всегда был убежден, что режимы приходят и уходят, а нации остаются. Он считал, что есть США, есть Россия, есть Китай и есть Европа. Если после катастрофы двух мировых войн одной Франции вряд ли под силу будет претендовать на самостоятельную роль в мире при решении глобальных вопросов, то при опоре на единую Европу это вполне возможно. Можно сказать, что антиамериканизм де Голля был геополитическим.
Однако преувеличивать антиамериканизм де Голля и французов в целом все-таки не стоит. Можно вспомнить множество событий в истории, когда французы и американцы были вместе. Так, во всех решающих эпизодах холодной войны де Голль проявил себя как верный сторонник союза с Соединенными Штатами – и по «Берлинскому вопросу», и во время Карибского кризиса, когда он совершенно твердо и публично поддержал Кеннеди и США. Французский генерал исходил из того, что американцы на заключительном этапе обеих мировых войн вступали в бой на стороне Франции, и, соответственно, возлагал ответственность за безопасность Франции и Европы в целом перед лицом нацизма, гитлеровской Германии и Советского Союза на мощные США.
Де Голль считал государства холодными чудовищами – следовательно, места для чувств и сантиментов в международной политике не должно быть, все отношения базируются исключительно на интересах стран. Если сотрудничество необходимо, то в этом союзе Франция должна сохранять возможность сказать «нет» своему союзнику, что французский генерал неоднократно демонстрировал. Это не было для него вопросом самолюбия, несмотря на то что авторитет государственной власти внутри страны, ее легитимность во многом зависели от международного авторитета и признания. Одновременно с этим де Голль в какой-то мере осознавал, что американцы в случае чего могут пожертвовать своими союзниками и вовлечь их в ситуации, не отвечающие интересам Франции. Двойственное отношение к союзам всегда было присуще де Голлю как человеку, верившему в то, что Франции не будет без суверенитета, потому что вся ее история строилась вокруг государства и его мощи.
Французская нация, в отличие от многих европейских, строилась не снизу, а сверху, через государство, через политический фактор. Именно исключительная историческая роль государства во французской экономике и администрировании очень импонировала многим русским мыслителям, государственным деятелям, правящим лицам. Петр I, несмотря на то что он привносил в Россию западные образцы поведения, моды, строительства, образования преимущественно не из Франции, а из Голландии, побывав во время своей европейской поездки в Версале, многим заинтересовался. Поэтому, несомненно, с культурной точки зрения Россия и Франция имеют массу точек соприкосновения и во многом взаимно дополняют друг друга, хотя и поразительно различаются по очень многим параметрам.
В мировой истории Шарль де Голль навсегда останется как яркий человек, примечательный во всех отношениях. Француз отличался внушительным ростом – 193 сантиметра, – но не только это привлекало к генералу внимание общественности. По воспоминаниям современников, куда бы ни пошел де Голль, он всегда перетягивал на себя центр внимания. Чего стоит только примечательный случай, произошедший в Большом театре, в правительственной ложе, где были кроме генерала советские вожди Брежнев, Косыгин и Подгорный. Де Голль подошел к барьеру и сделал свой знаменитый жест «V» – вытянутые длинные руки, означавшие победу. Весь зал встал и устроил бурную овацию. Реакцию зрителей нельзя было назвать политическим жестом – это был искренний показатель того, что здесь, рядом с ними, находится великая историческая фигура, которую необходимо уважать. Такое же ощущение Шарль де Голль вызывает у потомков и по сей день.
3. Послевоенный Сталин
Олег Хлевнюк, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ «Высшая школа экономики»
Закончилась война. В целом, несомненно, Сталин чувствовал себя победителем, и для этого были все основания. Враг был действительно разбит, СССР официально признан ведущей мировой державой, воевавшей в коалиции с другими мировыми державами. Сталин получил то, чего добивался безуспешно все предвоенные годы. Ведь достаточно вспомнить Мюнхен 1938 года, когда его просто не приняли в расчет и не пригласили на переговоры, что свидетельствовало о том, что дела мирового порядка могли решаться без Советского Союза. И вот ситуация прямо противоположная: ничто уже не могло происходить без согласования позиций с Москвой.
Что касается самого Сталина, то он, конечно, сильно устал за годы войны. Это достоверно известно по воспоминаниям его дочери, да и сам он сразу же уехал в отпуск, и по стране ходили слухи, что он очень плох. В то же время он, конечно, понимал, что так же плохо себя чувствует вся страна, понимал, как много было отдано для победы. По документам складывается впечатление, что первое время после войны он искал, каким образом примирить два абсолютно очевидных факта: с одной стороны, победа, с другой – победа, доставшаяся страшной ценой. Какую равнодействующую здесь найти во взаимоотношениях с обществом, с народом, каким языком говорить с людьми?
В мае 1945 года вождь СССР произнес известную речь, в которой сказал: «У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой.
Иосиф Сталин в президиуме XIX съезда КПСС
Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества – над фашизмом.
Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!»
Выступление Сталина произвело огромное впечатление на страну и ее жителей.
После своего заявления советский вождь стал получать письма, в которых люди спрашивали, о каких ошибках говорил Генералиссимус Советского Союза, что было во время войны правильно сделано, а что нет. Складывалось впечатление, что Сталин действительно искал новый способ построения взаимоотношений с советским народом, пытался добиться своего рода примирения с ним.
Фраза о том, что другие бы прогнали власть, по сути, должна была повлечь за собой анализ того, как действовало советское руководство, однако до этого не дошло.
Сталин, с точки зрения его личной власти, после ВОВ вышел еще более сильным, чем он был до войны. Все это происходило, безусловно, на определенном фоне. В Америке умер Франклин Рузвельт и, соответственно, сменился президент, в Великобритании не избрали Черчилля, который пользовался колоссальным авторитетом, и, казалось бы, страна должна быть ему благодарна за то, что он сумел одержать такую победу.
Разумеется, все это проецировалось на самого Сталина. Ему пришлось несколько изменить систему высшей власти во время войны, он вернулся в определенной степени к образцам коллективного руководства, которые наблюдались в 20-е – начале 30-х годов. За все время военных действий Сталин не репрессировал ни одного члена Политбюро, ни одного из своих соратников, хотя до войны это было распространенной практикой. Последователи советского вождя получили достаточно большую административную власть в рамках своих полномочий. Однако сразу же после войны Сталин в значительной мере изменил военную систему высшего руководства.
В конце 1945 года Сталин уехал в отпуск, и в этот момент начали появляться различного рода сообщения зарубежных агентств о том, что ходят слухи о болезни Сталина, что вскоре после него преемником будет назначен либо Молотов, либо Жуков. Данная информация весьма раздражала советского вождя, что подтверждается многочисленными жесткими выговорами в адрес его соратников. Сталин нередко посылал гневные сообщения прямо с юга, заставляя своих товарищей признавать ошибки, чего во время войны практически не было. Соратники послушно писали Сталину письма с извинениями и оправданиями.
Как только Сталин вернулся из отпуска, он нанес удар по Маленкову и Берия. Снял с должности руководителя Наркомата госбезопасности СССР Меркулова, человека Берия. Было организовано «Дело авиаторов», последовали аресты руководителей авиационной промышленности, которую курировал Маленков. Сталин отстранил Маленкова от руководства Секретариатом ЦК и ввел в руководящую группу ленинградцев Жданова и Вознесенского, которые во время войны несколько отошли на второй план. Совсем скоро советский вождь вернул страну к той системе власти, которая сложилась до войны, более жесткой, репрессивной по отношению к своему окружению и населению.
Однако дальнейшие события показали, что такие опалы имели все же ограниченное значение. Из всех членов Политбюро после войны был репрессирован только Вознесенский, которого расстреляли по «Ленинградскому делу». Был расстрелян также его подельник, секретарь ЦК Кузнецов. Остальные члены Политбюро находились в своеобразном подвешенном состоянии, так сказать, на грани возможного ареста. Это был основной метод сталинского политического манипулирования после войны.
Многие историки из Санкт-Петербурга говорят, что после войны у Сталина развилось нездоровое отношение к Ленинграду, однако отсутствуют достаточные данные и официальные документы, объясняющие, почему это на самом деле могло произойти. Совершенно очевидно, что такая предвзятость была вызвана, с одной стороны, эмоциональным порывом, когда советского вождя что-то не устроило или не понравилось, а с другой, разумеется, во всем этом был определенный политический расчет.
Что касается эмоционального порыва, то нет сомнений, что Сталин не совсем любил Ленинград, потому что город постоянно был фрондирующим и оппозиционным еще со времен Зиновьева. Разумеется, Сталина возмущало, когда советскому вождю стали докладывать, что ленинградцы позволили себе, к примеру, провести всероссийскую ярмарку без соответствующего согласования в ЦК. Впрочем, потом выяснилось, что согласование все-таки было, однако кто-то неосторожно стал говорить о том, что в Ленинграде есть свои чересчур самостоятельные руководители и шефы – Кузнецов и Вознесенский.
Также существует точка зрения, что помимо эмоциональных порывов атака Сталина против ленинградцев была устрашающим примером для всего советского чиновничества. Необходимо сказать также, что при этом Сталин не ломал и не собирался ломать систему патрон-клиентских отношений в руководящих верхах, потому что фактически вся структура власти строилась именно на ней. Скорее это был сигнал о том, что такая система по-прежнему имеет право на существование, но должна находиться в четко обозначенных вождем пределах.
Сам Сталин символизировал собой две ипостаси: с одной стороны, он был генеральным секретарем ЦК, с другой – с мая 1941 года занимал пост председателя Совнаркома, а с 1946 года – Совета министров.
Безусловно, существовала определенная игра, основанная на противопоставлении партийного и государственного аппарата, в том смысле, что они друг за другом в какой-то мере наблюдали. Однако главными рычагами сталинской власти были, во-первых, партия, а во-вторых, госбезопасность, чем он постоянно и манипулировал. Сталин позволил органам государственной безопасности провести достаточно серьезную чистку в партийном аппарате до войны, но после нее чекисты почти не работали в партийном аппарате. В 1939 году было принято постановление о запрещении вербовки агентуры в партаппарате.
Более того, органы госбезопасности периодически подвергались чисткам, которые проводились руками партийного аппарата, например, когда в 1951 году был арестован министр госбезопасности Абакумов. Характерно, что Сталин назначил новым министром госбезопасности Игнатьева, который был партийным работником и не имел никаких связей со спецслужбами.
Общая репрессивная политика после войны оставалась жесткой и массовой, но не достигала тех экстремальных размеров, которые наблюдались в годы коллективизации и в период «Большого террора» 1937–1938 годов. После войны отчасти изменяются цели репрессий, обрушившихся на население западных регионов, которые еще не подверглись тотальной советизации, давно пройденной другими регионами. В первую очередь это касается балтийских стран, где проводились достаточно существенные чистки, в значительной степени стимулируемые партизанским движением.
Большую роль в послевоенной политике Сталина играла кампания борьбы с «низкопоклонством» перед Западом. Многие считают, что Сталин понимал, что миллионы советских людей побывали за границей, увидели многие реальности жизни за занавесом. Любые сравнения были опасны для советской системы. Против таких сравнений, собственно, и была направлена кампания борьбы с «низкопоклонством». Документы показывают, что идея этой кампании впервые была сформулирована Сталиным еще в 1945 году в переписке с его соратниками.
Важной составляющей послевоенного политического курса была также кампания борьбы с «космополитизмом» и связанные с ней такие акции, как «Дело врачей» и Еврейского антифашистского комитета. Очевидно, что тогда наблюдался рост государственного антисемитизма. Некоторые объясняют это тем, что Сталин сам был антисемитом. Однако нужно отметить некоторую упрощенность данной точки зрения: Сталин не был ни сионистом, ни антисемитом, ни грузинским националистом. Он делал то, что было выгодно для укрепления его власти: был диктатором. Советский вождь, судя по всему, почувствовал после войны, что антисионистская карта может быть удобна для манипулирования общественными настроениями в стране.
К тому времени главным врагом СССР на международной арене стали Соединенные Штаты Америки. Очень многие обращают внимание на то, что и в народе, и сам Сталин во многом воспринимали США как еврейское государство, с сильным еврейским лобби. Существует даже такая крайняя точка зрения, что в противовес США Сталин взял советских евреев в своеобразные заложники.
Однако при этом Сталин сыграл важную роль в том, что образовалось государство Израиль, потому как у него на определенном этапе были надежды на то, что Израиль будет следовать за СССР. Впрочем, этого не произошло, что тоже стало дополнительной причиной для усиления соответствующих взглядов у советского вождя, тем более что произошла переориентация Израиля на Соединенные Штаты.
Что касается «Дела врачей», то, с одной стороны, оно являлось продолжением линии государственного антисемитизма, а с другой – представляло собой своеобразную самостоятельную кампанию. Среди ее участников было большое количество не евреев по национальности: среди жертв этого дела были врачи членов Политбюро, которые лечили их семьи и, соответственно, многое знали о них. Арест этих людей вполне укладывался в общую тенденцию последних месяцев жизни Сталина, когда он старался ужесточить нажим на своих соратников при помощи ареста их ближайшего окружения, в данном случае личных врачей. Никто из партийных работников не представлял, какие показания могут дать врачи в МГБ против своих пациентов.
Характерной чертой послевоенных репрессий было широкое распространение неполитических карательных кампаний. Более двух миллионов человек были осуждены по чрезвычайно жестким законам 1947 года за хищения. Под удар данной кампании попадали и те, кто регулярно воровал и был рецидивистом, но также и обыкновенные люди, которых пойти на преступление заставила нужда. Даже прокурор Советского Союза писал Сталину, приводя примеры того, что закон чрезвычайно жесток. Формально это не было политическими репрессиями, однако многие специалисты по советскому праву и советскому государству считают, что люди, подвергшиеся столь жестким преследованиям, были жертвами чрезмерной криминализации советского уголовного права, которое было неоправданно суровым, были жертвами государственной жестокости.
Сохранение репрессивного курса в значительной мере вызывалось тем, что методы восстановления экономики после войны оставались мобилизационными. Новые идеи, безусловно, были: поступали предложения работников экономических ведомств, нацеленные на то, чтобы сделать систему более гибкой. Однако Сталин сохранял приверженность к испытанным мобилизационным методам. Они работали во время войны и обеспечивали достаточно высокие темпы роста тяжелой промышленности. Конечно, в плохом положении находились легкая промышленность и сельское хозяйство. Но это считалось второстепенной проблемой.
Что изменилось после войны? Безусловно, весьма важную роль сыграли репарации, благодаря которым большое количество ресурсов (целые заводы и производственные цепочки) было вывезено, прежде всего из Германии, а также множество людей в качестве трудовой силы. Привезли также сырье, материалы, железнодорожные полотна, паровозы, технологии и даже специалистов. В составе армии принудительного труда, помимо советских заключенных, задействовали большое количество немецких и японских военнопленных.
Разумеется, существование подобной жесткой системы диктовала начавшаяся гонка вооружений, к тому же советский атомный проект требовал колоссальных ресурсов. Так же как и до войны, жесткие методы периодически комбинировались с некими квазирыночными, ярким примером которых является денежная реформа 1947 года, которая очень долго готовилась в Министерстве финансов под руководством Арсения Зверева. После инфляции военного периода денежную массу необходимо было сокращать, для того чтобы деньги играли роль стимулятора и регулятора экономики.
Однако многие реформы, необходимость в которых осознавалась уже при жизни Сталина, так и не были проведены в жизнь из-за его консервативной позиции. Одно из перспективных направлений изучения послевоенного сталинизма – выявление истоков и предпосылок тех преобразований, которые были проведены сразу же после смерти Сталина, но вызревали в недрах сталинской системы. Документы позволяют говорить о том, что такая постановка вопроса вполне обоснованна. К примеру, репрессивная политика и лагерная система, которые были яркими символами сталинской эпохи, буквально в первые недели после смерти вождя прекратили существование в их прежнем варианте. Была проведена амнистия, предприятия, которые строились заключенными, были переданы в другие наркоматы, а сам ГУЛАГ был передан первоначально из МВД в Министерство юстиции. Складывалось впечатление, что все в руководстве страны были к этому готовы.
Разумеется, можно смело говорить о том, что это произошло отчасти из-за восстаний в лагерях, но вместе с тем подобные реформы начались еще до волнений заключенных. Кроме того, восстания были и при Сталине, не такие масштабные, но ГУЛАГ постоянно бурлил: заключенные регулярно организовывали вооруженные побеги и выступления, осуществляли подпольную деятельность. Нужно учесть, что среди осужденных было много людей, имевших фронтовой опыт или опыт партизанской борьбы.
При изучении сохранившихся фондов Главного управления лагерей Министерства внутренних дел часто встречается информация о том, что министерские чиновники периодически предлагали своему руководству что-то сделать с ГУЛАГом. Выдвигались идеи отпустить часть заключенных, значительную их часть перевести на систему поселений в отдаленных районах.
Все подобные проекты тормозились. Скорее всего, их даже боялись представлять Сталину, зная его позицию. Подобная ситуация складывалась и в отношении известных реформ в деревне. Только после смерти Сталина удалось снизить нажим на крестьян, в частности налоговый. Хотя такие меры обсуждались еще при Сталине. В общем, сталинская система во многих своих ключевых составляющих не пережила вождя.
4. Гитлер: анатомия зла
Елена Съянова, историк, писатель;
Сергей Бунтман, первый заместитель главного редактора радиостанции «Эхо Москвы»
Почему зло возникает в разных обличиях, но так часто среди достаточно умных и образованных людей (и это не обязательно один только Гитлер)? В той же межвоенной Германии (1918–1939) были разные люди: умные и не очень, смелые и трусливые, но вполне человекоподобные. Вдруг из этого всего вырастает какое-то чудовище. Как это происходит?
Занимаясь столько лет изучением нацистской Германии, мы нередко задавались подобными вопросами. Всегда народ пытается распознать зло и увидеть его корень, однако сказать «человекоподобные» об этих людях, нацистах, нельзя, потому что их самая главная идея была основана на отрицании человека, на человеконенавистничестве.
Мы привыкли видеть этих людей – нацистов – серой отвратительной массой, но когда заходит речь про конкретного человека из их числа, то оказывается, что он окончил школу, институт, что у него есть высшее образование, семья, дети. Удивительно, откуда только берется тогда это коллективное зло?
Разумеется, в какой-то мере удивительно, что на стороне зла порой оказывались люди, впитавшие в себя европейский гуманизм, высокую европейскую культуру, прекрасно владеющие историей, но в то же время творившие ужасные вещи. Например, Роберт Лей просил принести ему в камеру книгу о Гутенберге, просил почитать «Иудейские войны» Иосифа Флавия, и при этом от него самого весьма неприятно пахло паленым, кровью.