Оценить:
 Рейтинг: 3.6

Туркменка

Год написания книги
2016
Теги
1 2 3 4 5 >>
На страницу:
1 из 5
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
Туркменка
Виталий Волков

2002 год. Туркмения. Стареющий диктатор Туркменбаши хочет на корню извести инакомыслие в своей стране. Его охранка готовит масштабную провокацию с имитацией покушения на президента. Спецслужбы ловко используют в своей игре группу оппозиционеров, действительно вознамерившийся сместить диктатора, иностранных разведчиков и правозащитников. В мясорубку событий попадают западные НПО и местные журналисты. Красавица Лейла, свободолюбивая девушка из ашхабадской элиты, привыкла к конспирации, поскольку уже давно тайно помогает международным организациям узнавать, что творится в Туркмении. Она чувствует себя тем более уверенно, что ее жених – офицер спецслужб. Он нравится Лейле как мужчина, она уверена в его страсти и в том, что может вить из него веревки. Но она ошибается – Али умнее и коварнее, чем она себе представляет. Тем более, у Али появляется могущественный конкурент – сам диктатор, узнав, что девушка помешала скрыть его провокацию перед иностранцами, повелевает доставить ее к себе, в качестве наложницы на одну ночь. А затем – навеки упрятать в зиндан…

Виталий Волков

ТУРКМЕНКА

Журналисткам Туркмении, а также правдоискателям во времена тираний посвящается

Все события и персонажи этой книги – в значительной мере плоды воображения автора, поэтому любые связи и ассоциации с реальностью остаются на совести читателя.

Историю, которая составила основу этой повести, автор по большей части восстановил по рассказам очевидцев, однако оставил за собой право уклоняться от фактологии и хронологии событий, поскольку, по его убеждению, литературная точность – золотое сечение интуиции – часто выше точности исторической. История чувства ведет под узды историю мысли, а уже та несет на своем крупе всадника – событие.

Довелось автору коротко побеседовать и с самой туркменкой, и с Виктором. Более того, судьба даже успела свести автора с господином Ривсом вскоре после его отъезда из Ашхабада. Но только его взгляд на события показался отмеченным той стерильной точностью, которая могла произрасти лишь из язвительности, а потому для писательства не пригодна, как не пригодна соленая вода для утоления жажды.

Глава 1

ЭГОН РИВС. РАНДЕВУ С ПРАВОЗАЩИТНИКОМ

25 ноября 2002 года в Ашхабаде совершено покушение на президента Туркмении Сапармурата Ниязова. Его кортеж был обстрелян в центре города. В результате покушения президент не пострадал. Этому инциденту было посвящено экстренное заседание кабинета министров, на котором С. Ниязов назвал организаторов покушения – оппозиционеров: бывшего министра иностранных дел Туркмении и бывшего министра сельского хозяйства.

По словам С. Ниязова (его выступление на заседании кабинета министров было показано по туркменскому телевидению), президентская машина проехала первой, а хвост кортежа был обстрелян из КамАЗа, двух «Газелей» и двух БМВ. Он узнал об этом только во дворце, когда приехал на работу. «Газели» и БМВ, по словам Туркменбаши, принадлежат туркменской фирме, владеет которой брат экс-министра сельского хозяйства. На этом основании были арестованы все его родственники и члены семьи.

Нью-йоркская академия наук, членом которой стал президент Туркмении Сапармурат Ниязов, направила ему в ноябре послание. В нем от имени почтенного научного сообщества обращалось внимание на противоречия между созданными им лично туркменскими реалиями и принципами деятельности, обязательными для членов академии. Последний год «туркменское правительство, объявившее о вступлении страны в Золотой Век, последовательно ограничивало свободы, не допуская критики правительственной политики учеными, что привело к сворачиванию исследований в юриспруденции, истории и межэтнических дисциплинах». С 1998 года прекращены работы над диссертациями, а «написанная Вами для туркмен священная книга «Рухнама» стала базовой для школьного обучения», говорится в послании Ниязову. «В результате учителя лишены возможности предоставлять учащимся альтернативные воззрения. Работы многих ученых, историков, поэтов занесены Вами в черный список, поскольку рисуют туркменскую историю отличной от той, что трактуется официозом. Неугодные Вам учебники истории изъяты из туркменских библиотек и уничтожены». Ниязов также потребовал проверять поступающих в вузы на благонадежность «по трем коленам» происхождения.

    Сообщение одного из информационных агентств. 26.11.2002

Эгон Ривс во время ашхабадских командировок одевался с тщательным изяществом. Его костюмам и тройкам зло завидовали на приемах европейские дипломаты, а многие туркменские чиновники мечтали приодеться по его образу и подобию, как только их Сердар, Отец Всех Туркмен, уйдет на покой…

Ривсу, руководителю ашхабадского бюро крупной международной правозащитной организации, большую часть рабочего времени приходилось проводить в европейских столицах, и в этих столицах он чувствовал себя как в деловом костюме, скроенном по плечу. Саммиты, брифинги, обычная работа. Коллеги, товарищи. Бывшая жена в Лондоне, подруга в Женеве. Биолог. Умница. Если бы ашхабадов вообще не было, вернее, не существовало для лондонов и женев, это и могла бы быть вся его жизнь. Законченный круг, со своими трудами, изящными поворотами, организованным бытом, сексом, спортом. Эгон Ривс ценил и даже любил этот вид жизни, эдакий твидовый костюм. Он умел ловко носить и его. Но близкие знакомые обращали внимание, что за несколько дней до командировок «туда», за круг, облик, походка, выражение лица его обретали особенную цельную черточку. Одни принимали это за проявление высокомерия, тщательно скрываемого в обычной жизни, другие объясняли сосредоточенностью, связанной с обострением основного инстинкта – инстинкта защиты прав униженных и оскорбленных. А автор биографической брошюры о Ривсе, знаменитый немецкий журналист Штефан Прохнофф, не оставив без внимания эту особенность своего героя, тонко отметил, что у Ривса, как у благородного скакуна, перед забегом меняется наклон шеи. В скачке за правдой.

Сам же Ривс, разговорившись как-то с одной ашхабадской молодой знакомой, (прямо скажем, знакомство оказалось роковым), поделился с ней, что его жизнь была бы одной оболочкой без того мира, который дополняет его мир добра. А ведь другие знают о нем в лучшем случае из газет… Прохнофф, возможно, позволил себе фантазию, но у упомянутой им ашхабадской знакомой настойчивые, смелые глаза редкого светло-зеленого оттенка. Биограф утверждал, что Эгон добавил к сказанному: «В тот мир, который я могу исправить», – и потом, вспоминая тот разговор, укорял себя за допущенное излишество.

Знакомая нашла бы этой откровенности свое объяснение. Седеющий строгий господин просто заскучал в Европе по нормальным женским глазам.

Впрочем, никто, даже самые мелочные завистники, не посмели бы упрекнуть Эгона Ривса в легкомысленности. Дело правды прежде всего. Легкомысленность тут недопустима, ведь в Ашхабаде с правозащитниками порой происходят странные и страшные вещи. Можно оказаться не въездным. Можно подвести под тюремную решетку местных знакомых. Можно вообще пропасть. Ривс не желал позволить себе легкомысленность.

Американское посольство устроило прием «для своих». Развлечение для одних, работа для других. Дипломаты, сотрудники иностранных НПО, бизнесмены из разноязычья. Дородные женщины. Это жены. Местных «легких» девушек брать с собой считалось дурным тоном. Те красавицы, которые имели доступ в сие высшее «гарнизонное» общество, рекрутировались из числа местных, туркменских сотрудниц представительств западных институтов. Таких можно по пальцам пересчитать. Зато к ним принято было относиться с почтением, заботиться и беречь. Считалось, что сюда идут работать только самые отважные девушки, рискующие вызвать гнев и месть властей предержащих. И агенты охранки КНБ! Или – или. А потому только дочерей достойных семей брали на службу придирчивые и осторожные эмиссары западного свободного мира.

Эгон Ривс лавировал между гостями американского посольства с бокалом шампанского в чуть вытянутой руке.

– Вы, Эгон, как боксер, никого не подпускаете на ближнюю дистанцию. Мы здесь все как на фронте, но и у фронтов иногда обнажаются тылы! – уколола его заскучавшая в «гарнизонье» руководительница одной из миссий ОБСЕ.

– Ах, госпожа Бурлеску, в мои годы ближние бои опасны либо для сердца, либо для печени. Кстати, вы слышали про новую причуду нашего Сердара?

И, получив ожидаемый утвердительный ответ, он ускользнул к датскому консулу, и дальше, дальше, вроде бы случайно изменяя вектор движения, но на самом деле подчиняя маневры избранной им цели.

Ривс подошел к девушке, внимания которой стремились удостоиться не только молодые щеголи дипломатической тусовки, но и господа солидные, «тяжело женатые» – schwer geheiratet, как говаривал его давний приятель Боулс. До последнего времени он возглавлял в Ашхабаде бюро ИИМ – Института по освещению войны и мира. Эгон скучал без Боулса. Schwer geheiratet. Это выражение очень пришлось по душе женевской подруге Эгона. В европейских языках она, швейцарка, любила отмечать вот такие особенности.

Можно было подумать, что естественный интерес «тяжело семейных» и холостых вызывала красота девушки, но Ривс считал иначе – в наклоне ее головы обозначалось нечто совершенно не гарнизонное и даже отвергающее гарнизоны. Эгон обратил на это внимание во время их первой встречи, три года назад, Тогда ей еще можно было выезжать в Европу, и он разглядел ее в Варшаве, на сессии ОБСЕ. Среди трех сотен людей, из которых две сотни – женщины… Тогда их знакомство было коротким, хотя Эгон рискнул пригласить девушку на кофе. Ему показалось, что она остерегается его. Он только начинал осваивать Туркмению.

Девушка совсем не походила на туркменку, хотя носила чудесное восточное имя. Говорили, что ее прадед был известным русским генералом. А теперь? Он доверяет ей, но разве знает ее лучше, чем тогда?

– Здравствуйте, Лейла! Вы, как всегда, очаровательны, – обратился к ней Ривс со словами, которые, он полагал, она уже успела услышать за вечер с десяток раз. Он мог и хотел передать ей более точное и тонкое послание, но дело, которое определило его маршрут, требовало, как казалось Эгону, наименьшей «исключительности».

– Здравствуйте, Эгон! Как всегда – это как никогда. Как всегда светит солнце, но мы видим его не всегда. Вы, как всегда, лучший носитель пиджачных пар в этом городе!

«В этом городе», – скривился Ривс, но вынужден был проглотить пилюлю. У Ривса в Туркмении были друзья, которых точнее следовало бы называть источниками. Открытая активность правозащитников в этой стране ограничивалась исключительно экологическими аспектами, да и то власти допускали лишь выступления на семинарах и поездки в сопровождении сотрудников охранки КНБ по определенным этим ведомством маршрутам. Ривса откровенно не интересовала экология. Для получения информации он использовал местных знакомых из числа высших чиновников, дипломатов, появлявшихся на таких вот приемах. Кто-то из них старался помочь, оттого что в глубине души страдал за судьбу страны, на глазах разрушающейся по прихоти тирана, кто-то рассчитывал бежать на Запад, кто-то имел иные причины рассказывать Ривсу, Бурлеску и другим «западникам» правду о Туркмении. У каждого иностранца здесь был свой узкий и секретный круг таких друзей. Их берегли, о них упоминали шепотом и с самыми серьезными лицами. Никто не знал, кто же для кого источник. Эти пчелки собирали пыльцу правды, а дальше «иностранцы» медом распоряжались по-разному. Обычно нектар не попадал в так называемые «белые», открытые отчеты. Он отправлялся в центральное бюро в виде так называемых «красных отчетов». Если бы не эта простая мера предосторожности, ни Эгона Ривса, ни Бурлеску в Ашхабаде давно уже не было бы. Однако Ривс считал, что его присутствие в этой стране ущерба – необходимо.

– Простите, Лейла, понимаю, как вам досаждают праздные носители пиджаков. Но я к вам за консультацией. Уделите мне пять минут?

Она посмотрела на него так, что у Ривса зародилась мысль опуститься на одно колено. Чертовы светло-зеленые фонарики… «Сколько же всяких уязвимостей ты носишь в себе, Эгон?» – в привычной манере обратился он к себе во втором лице. И, как обычно, помогло. Уязвимым в слабости к женщине признаваться не хотелось.

В их кругах говорили, что жених Лейлы – гэбист и потому ей можно доверять. Там, в женевах и лондонах, такого хода мыслей не смогли бы постигнуть самые высокие лбы, вот потому-то за несколько дней до отъезда сюда костюмы Ривса обретали вызывающую, высокомерную безупречность.

Он взял было девушку под локоть, как будто собрался пойти в кадриль, но помешал итальянский советник-посланник.

– Нет, нет, Ривс, кто же вам позволит выкрасть нашу звезду! Вы сегодня, как всегда, очаровательны, Лейла! – посыпались, как леденцы, слова.

– Вы уже слышали, что учудил ваш Отец? Помянете меня, когда он объявит себя Пророком! Почему вы не уедете из этого кошмара? – итальянец перешел на шепот, который заглушил звуки музыки. Факирские сизые губы выписывали фантастические па. Советник-посланник в ответах не нуждался, и Лейла это знала, судя по всему, не хуже Ривса.

– Италия тоже обещала перевести «Рухнаму»? – съязвил Ривс, желая любым путем сбить с линии назойливого дипломата.

– Что вы, что вы, мы же не немцы! – ища краем глаза кого-нибудь из германских бизнесменов, едва не выкрикнул итальянец, позабывший уже про новые чудачества Сердара, о которых только и говорили: новые указы о непризнании иностранных дипломов, о сокращении школьного цикла до девяти лет и о введении экзамена на знание «Рухнамы», великой книги Отца Всех Туркмен, на всех госпредприятиях. (Великую книгу немецкие фирмачи как раз перевели на свой язык и издали у себя, в подарок Сердару, за что получили от него отличный контракт. По каковой причине германские дипломаты враз стали мишенями для острословой западной фронды).

– А что, поэтически «Рухнама» на языке Данте могла бы прозвучать посильнее «Божественной комедии». Вы ведь покупаете здесь газа больше, чем немцы, – поймал в силок собеседника Ривс и, пока тот осмысливал глубину полученной раны, вывел Лейлу из полукруга, куда могли дотянуться мохнатые руки. Угрызений совести он не испытал. Южанин сразу нашел себе другую компанию. Зато Лейла отметила Эгона благодарным взглядом. Впрочем, испугавшись возникшей открытости, сразу выпустила коготки.

– Вы тоже хотите посочувствовать бедным туркменским студентам?

– Хочу. И обязательно сделаю это. Но по-своему и не здесь, – с самым серьезным выражением лица ответил Ривс. – И ваш искренний ответ на вопрос нашего селянина из Палермо меня тоже волновал бы всерьез. Но не сейчас.

– Я вас слушаю, Эгон. Я, как всегда, готова вас слушать. Простите. Я готова вас слушать.

Ривс хотел заговорить, но все-таки позволил себе секунду молчания. Женщины бывают прекрасны не красотой, а простотой отзывчивости.

Он не раз уже отмечал едва ли не как главное отличие его Востока от его Запада: женственные женщины его Востока способны вот так, отбросив кокетство, открыть ухо сердца. Женственные женщины Запада… Это отдельный разговор, на что они способны…

Эгон склонился к Лейлиному уху и, улыбась, зашептал что-то. Воздух произносимых слов едва шевелил ее легкие волосы. Наблюдающим могло показаться, что вот и безупречного господина Ривса пленил аромат ашхабадской дворцовой неги.

Но при всем обаянии букета духов, при всем соблазне близости господин Ривс оставался несгибаемым правозащитником Ривсом.

Его туркменский друг Яхьяев, из числа высокопоставленных чиновников, которых в свое время во множестве дала этой стране его большая семья, сообщил Ривсу о цепи арестов, проведенных туркменской охранкой в течение недели. Эти сведения друг получил от надежных людей, от дальних родственников, еще сидевших на разных креслах в различных ведомствах. Яхьяев утверждал, что после арестов несчастных пытали паяльниками, предъявляли свидетельства каких-то алкашей и наркоманов и вынуждали оговаривать себя, признаваясь в торговле героином. Яхьяев сообщил Ривсу, что все арестованные – бывшие сотрудники КНБ, разведки, МИДа. Некоторые из них, сказал он, в свое время проявили несговорчивость, пытались по-настоящему бороться с захлестнувшим страну потоком афганского героина и за это были уволены или отстранены. Но, добавил Яхьяев, есть сведения, что дело не в героине – эти смельчаки решили помочь народу выйти на улицы! До них дошло, что, как ни страшен героин, тирания страшнее. Готовили листовки!

Яхьяев прекрасно понимал, что этим известием поразит Ривса, тщательного, недоверчивого, знающего местные реалии. Арестами и пытками не поразить – это входило в порядок вещей. И о том, что героин тоннами перевозили через границу на грузовиках люди из ближайшего окружения президента, Ривс хорошо знал.

Но идея вывести на улицы народ прозвучала фантастической гиперболой. И Ривс увлекся.

За многие, многие годы работы Эгон познал истинную разумность принципа разделения компетенций и экономии ресурсов совести. Каждый должен заниматься своим делом. Класть бумаги в свой ящик. Это по левацкой молодости он обвинял западный компетентный, «ящичный» мир в холоде сердца, а по ходу взросления обвинял в этом и себя, наблюдая, как «успокаиваются» в гранитных руслах потоки его добрых позывов. Ривс политикой не занимался. Политикой в большом смысле. Народ, выходящий на улицы, профессионально интересовал его лишь тогда, когда власти принимались этот народ шинковать и давить, как заквашиваемую капусту. Наркотрафик же вообще не в компетенции Ривса. Но аресты, пытки – это его территория, и рассказчик пробудил в нем азарт охотничьего пса, берущего след.
1 2 3 4 5 >>
На страницу:
1 из 5

Другие электронные книги автора Виталий Волков